— И не надо мне отвецать, Элис. Иди в свой шатёр, девоцка. Жди мужа.

— Сейчас пойду, — мрачно ответила я. — Я помню, что ты мне говорил про побег. Там, в таверне. А я тебя не послушалась. Ты поэтому на меня злишься?

Он рвано выдохнул.

— Но я не могла поступить иначе, понимаешь?

— Понимаю, — напряжённо ответил ворон. — Понимал раньше, цем ты. Элис, я мужцина. Я не камень. Иди в свой шатёр.

Да вот ещё! Не на ту напал. Слишком много у меня накопилось вопросов. Тем более, что он выглядит больным. Наверняка, чувствует себя не лучше меня: мой желудок скручивала резь, а во рту был обжигающе-горький привкус, я облизнула пылающие губы и настойчиво продолжила спрашивать:

— Что значит: «понимал раньше, чем ты»?

Но Эйдэн вдруг… отвернулся и покинул шатёр. Он что… сбежал? Серьёзно? Молча подобрав полотенце, я замотала волосы и, потрясённая, тоже покинула шатёр, не зная, что и думать.

Третий ворон колол дрова. Саблей. С размаху и под разными углами. Босой.

— Топор дать? — насмешливо поинтересовалась Кара, стоявшая у входа в мой шатёр.

Эйдэн оглянулся на неё, вытер лоб рукавом рубахи.

— Нург. Иш та ке

Срезал ветвь прибрежного ивняка, затем другую, и бросил одну в руки подошедшего Белого ворона. И тотчас оба замерли в позиции на полусогнутых ногах. Ну понятно, тренировка у них. Специально, чтобы не отвечать на мои вопросы. Я вернулась в свой шатёр, села к костру и протянула руки. Потом повернулась к нему спиной, растрепав волосы — пусть сушатся.

А если найти Пса бездны, и тот сделает Эйдэна хранителем? Ведь каган же не сможет тронуть хранителя, да?

ПРИМЕЧАНИЕ для любознательных

Иш та ке — выходи вперёд, или сюда, ты мне нужен. Дословного перевода нет. «иш» форма глагола ишарт, направление движения, в зависимости от контекста может означать как «выходи», так и «убирайся вон», в некоторых случаях это нечто вроде совета убиться об стену. Ке — мне, ко мне, мной, меня. Та — артикль, не переводится. В сочетании с «ке» может означать «ты мне». Всё вместе ближе по смыслу «к ты мне нужен» или «иди сюда». Язык воронов очень сложен, но видели бы вы их надписи!

В первый раз я проснулась оттого, что в шатёр ворвался Гарм, проскользнул под одеяло, облизал моё лицо вонючим языком, потоптался и лёг хвостом под нос. Снег таял на его шкурке, и от пёсика веяло холодом и сыростью. Потом Гарм передумал, покружился ещё и лёг носом к носу. От его пасти ощутимо пахло сырым мясом и кровью. Я вздохнула, набросила на нас обоих попону и уснула.

Второй раз — от хриплого «кардраша» и ответного рычания Гарма.

— Извини, — смутился Кариолан, садясь на постель рядом. — Он не укусит?

— Гарм, это друг, — представила я и зевнула.

Пёсик возмущённо тявкнул и прополз вниз, к ногам, но не дополз, а снова свернулся в районе моего живота.

— Если хочешь, я перетащу постель на другую половину. Но Эйдэн сказал, цто…

— … меня надо приручить? — мрачно перебила я.

И слово-то какое неприятное: приручить. Как собачку. Нет, я понимала, что Третий ворон совсем не это имел ввиду, опять же: разные диалекты, но всё равно отчего-то разозлилось.

— … цто нам надо привыкнуть друг к другу. Он цказал, цто иногда надо дать шанс друг другу и процто быть рядом.

Видимо, Кар очень волновался, раз сбился, зацокав там, где мог говорить более-менее чисто. Он осторожно лёг. Это было странно — лежать рядом, смотреть друг на друга, но не видеть, а только слышать голос и чувствовать дыхание.

— Ну да. Эйдэн, конечно, мастер любви. Опыт. А ты потом тоже заведёшь вторую жену? Нет, я не против, так-то. Только это должна быть хорошая жена, добрая. Она, например, может любить шить и вышивать, я-то не очень это люблю. А я буду готовить. Могу тебе штрудель с грибами сделать. Или, например, седло барашка в сливочном соусе. Очень вкусно.

Кариолан поёрзал, вздохнул:

— У меня не будет второй жены, — прошептал тихо и как-то грустно.

Ну да, бедняга. Без второй-то жены тяжко. Мне аж стало обидно за Седьмого.

— Почему? Чем ты хуже Эйдэна?

— И у Эйдэна не было бы. На первой его женили в десять лет, и…

— Кто-то из воронов вошёл к его жене?

— Да. Фатьма родила первого сына Эйдэну от моего отца.

Я поперхнулась. Ну у них и… м-да. Традиции.

— Ну а вторую-то жену Эйдэн сам выбрал?

— Касьма — его жена по обету. Так говорят.

— Это как?

— Ну, Третий сказал, цто по обету. Касьму должны были казнить.

— За что? Она тоже сбежала от мужа?

Кариолан замолчал и запыхтел недовольно.

— Ты же сказала, цто вернулась бы? Знацит, не сбежала. Нет, Касьма убила ребёнка.

Точно… Женщин у них могут казнить за два преступления же. Мне стало холодно, и я вздрогнула всем телом. Ой, не надо мне обо всём вот этом знать…

— Чьего? Своего или…

— Ей было десять. Она нянцилась с детьми господина и утопила младшего. Её господин — каган, да продлят небеса его дни, сказал: убила.

— Господина? Мужа?

— Нет.

— У вас есть рабство?

— Конецно.

— А если она… случайно? На воде ведь всякое случается.

Я растерялась, попыталась прижать коленки к груди, но Гарм глухо заворчал. Ох ты ж… Прости, пёсик.

— Эйдэн заявил, цто ему был вещий сон, и он дал обет Утренней звезде, цто возьмёт в жену Касьму.

— И каган поверил?

Его недоумевающий взгляд я почувствовался кожей. Кариолан ответил не сразу:

— Обетами не лгут. Утренней звездой не лгут.

— Поэтому каган хочет убить Эйдэна? — тихо уточнила я.

— Эйдэн — трус, — терпеливо пояснил Седьмой ворон. — Он должен был принять бой с Великим Ницто, но бежал со своим отрядом в Драконий стан. Трус не может быть вороном! Семь воронов защищают степь с семи сторон света, а воронят хранит каган.

Я разозлилась. Приподнялась на локте и сердито спросила:

— А ты сам? Ведь после того, как Эйдэн прибыл в Драконий стан, и каган велел бросить его в яму, навстречу с Великим Ницто отправился твой отец, и, если правильно понимаю, выжил ты один? Но ведь выжил же как-то?

И тут же пожалела о своей вспыльчивости: Кариолан сел, обнял колени и тоскливо ответил:

— Отец отправил меня с письмом. Как единственного сына. Степь не может жить без воронов. Мне нужно женица на тебе и зацать сына.

Не, ну простые какие! Степь, понимаешь ли, не может быть без ворона! Я положила руки на его плечи:

— А Эйдэн? Он был не единственным сыном?

— У него был Сафат. Если бы Эйдэн погиб, Третьим стал бы Сафат.

Шестилетний мальчишка. Понятно. Вот только что-то в позе и в голосе Кариолана очень меня насторожило.

— Подожди, — прошептала я, — а если ты зачнёшь, и я рожу сына… что будет с тобой?

— Я отправлюсь на восток и смогу смыть с себя позор. Смогу стать героем.

Мне захотелось заорать, встряхнуть его как следует. Он, видишь ли, сможет стать героем! А я… а мой сын, значит, должен прям с пелёнок стать вороном и защитником⁈ А заодно и безотцовщиной. Но мне тут же стало безумно жалко Кара. И его, и всех этих воронов, заложников глупой морали, по которой каган отправлял их, по сути, на самоубийство.

— Почему каган казнил Фатьму и Касьяну? У вас же не казнят женщин? — обречённо спросила я, готовясь узнать ещё что-нибудь ужасное. И не ошиблась.

— Касьяну. И Нуинику, её доц. А Фатьма отреклась от мужа.

— А у вас такое возможно? — удивилась я.

А почему мне никто об этом не сказал?

— Конецно. Если муж опозорил свою цесть, то женщина имеет право уйти от такого безцестного мужа.

Конечно. И уйти именно в этот момент. Хотя можно ли винить Фатьму? Вряд ли она когда-то любила мужа, который стал им ребёнком. Ну и вообще.

— А Касьму за что? И Нуинику?

— Не надо тебе этого знать. Давай ноцевать?

— Давай я сама буду решать, что мне надо знать, а что нет?

Кариолан снова замолчал надолго, словно взвешивая все за и против.