Он хмыкнул.

— Слишком много людей вложили в нас деньги.

— Приятно быть инвестицией, — сказал Джейк.

— Ты — сомнительный актив, — отрезал Маркус. — Но да, тебя тоже посчитают.

— А если вдруг всё-таки решат, что нужен козёл отпущения? — спросил Пьер.

Маркус посмотрел на него прямо.

— Тогда будем биться, — сказал он. — Не оружием. Бумагами, связями, показаниями. Я не собираюсь молча смотреть, как на кого-то из моих вешают всё, пока остальные чистят репутацию.

Он чуть усмехнулся.

— Я, может, и наёмник, но не мусор.

— Слышал, Шрам? — сказал Джейк. — У тебя есть адвокат. Бесплатный. Бритиш-стайл.

— У меня есть командир, у которого ещё не отняли чувство приличия, — уточнил Пьер. — Это редкая штука. Её обычно первой списывают на склад.

Маркус поднялся.

— Всё, — сказал он. — На сегодня достаточно философии. Через полчаса — ужин. Потом, возможно, ещё один заход на беседы с «особыми товарищами».

Он поправил футболку.

— Ведём себя тихо, вежливо, но не услужливо. Мы не жертвы и не преступники. Мы те, кого они сами сюда привезли.

Он пошёл к двери. Михаэль отлип от стены, последовал за ним. Карим тоже. Дэнни остался сидеть, глядя в стол. Джейк снова потянулся к ноутбуку, но потом передумал и просто откинулся на стул, закрыв глаза. Рено перевернулся на другой бок, наконец-то натянув на лицо журнал.

Трэвис зевнул и, глядя на Пьера, сказал:

— Слушай, Шрам. Если тебя вдруг захотят слить, скажи. Я хотя бы успею напиться в твою честь.

— Не суетись, ковбой, — ответил Пьер. — Если меня захотят слить, ты узнаешь об этом первым. По количеству камер в коридоре.

Он взял сигареты, поднялся, вышел в коридор. Там пахло тем же хлорным воздухом, металлическими дверями и нервами. Издалека доносился гул телевизора, чья-то ругань, чей-то смех.

В курилке на лестничной площадке никого не было. Узкое окно, клетка решётки, кусок неба — бледный, выгоревший. Порт внизу гудел, как опухоль: кран, двигатели, сирены. Над морем висел тонкий, почти прозрачный след дыма от того, что ещё утром было судном.

Пьер закурил и, глядя в это бледное небо, подумал, что настоящая работа начнётся не в следующем рейсе, а здесь, в этих коридорах. Где нужно будет не нажимать на спуск, а вовремя закрыть рот. И где одно неосторожное слово может стоить дороже, чем промах.

В этом смысле война не менялась. Просто оружие было другим.

Ночь в блоке всегда наступала чуть позже, чем снаружи.

Солнце ушло давно, порт уже светился своими жёлтыми и белыми пятнами, а в коридорах ещё горели те же люминесцентные лампы, что жужжали днём. Свет утомлял, но никому даже в голову не пришло его выключать. Где светло, там видно камеры. Где видно камеры, там, по мнению начальства, люди ведут себя приличнее.

Пьер лежал на койке, уткнувшись затылком в тонкую подушку, и считал вдохи. Сон не приходил. Тело было вымотано, тяжёлое, как после марш-броска, а голова, наоборот, крутилась, как винт. Стоило закрыть глаза, внутренняя картинка переключалась сама: лодка, РПГ на плече, вспышка, факел на полнеба. И всегда один и тот же момент между выстрелом и ударом, когда ещё можно повернуть назад, но уже не повернёшь.

С верхней койки тихо сопел Джейк. Трэвис, как ни странно, уснул быстро и без мучений: он отрубился ещё до отбоя, раскинувшись на матрасе, как сброшенный шлем. Рено дышал ровно, тяжело, будто в такт какому-то своему внутреннему маршу. Михаэля в комнате не было — тот предпочитал дежурить в коридорах хотя бы мысленно, даже когда это не требовалось.

Пьер ещё пару минут полежал, потом сдался. Тело не хотело сна, а лежать и смотреть в потолок он не любил. Осторожно, чтобы не разбудить остальных, он сполз с койки, натянул ботинки, взял пачку сигарет и вышел в коридор.

Там было холоднее, чем в других частях здания. Кондиционер пытался создать атмосферу ночи, но его усилия были тщетны: воздух не становился свежим, а лишь более сухим и прохладным. Свет, льющийся из окон, по-прежнему бил в глаза, отражаясь от блестящих поверхностей и создавая ощущение дискомфорта. На повороте к лестнице дежурил охранник. Он сидел на стуле, опершись спиной о холодную стену, словно слился с ней. На его коленях лежала старая газета, страницы которой были помяты и пожелтели от времени. Его глаза были полуприкрыты, но это не означало, что он спал. Нет, он просто отрешился от всего, что происходило вокруг, погрузившись в свои мысли. Время от времени он поднимал голову, чтобы проверить, не приближается ли кто-то, но затем снова закрывал глаза, возвращаясь в свой внутренний мир.

— Опять курить? — спросил он, когда увидел Пьера.

— Тебе жалко? — отозвался тот.

— Если бы было жалко, я бы работал в другом месте, — буркнул охранник и махнул рукой в сторону лестничной площадки. — Только не высовывайся в окно, камеры всё равно видят.

В курилке уже кто-то был. В узком прямоугольнике пространства между лестницами, где уткнувшееся в решётку окно открывало вид на тёмный порт, стояли двое: Ричард и Хортон. Они расположились у стены, подальше от окна, чтобы не было видно дыма. Оба без пиджаков, рукава рубашек закатаны до локтей, обнажая сильные запястья. В руках у каждого по сигарете, зажатой между пальцами, словно это была их последняя надежда на спасение от удушающей жары и напряжения дня.

Запах в комнате был густым и многослойным: резкий аромат табака, смешанный с едкой хлоркой, которая, казалось, пропитала всё вокруг. Где-то вдалеке, возможно, в коридоре, угадывался слабый запах дешёвого освежителя воздуха, которым пытались перебить более резкие запахи. Но это было тщетно. Освежитель не мог справиться с этой смесью, и каждый вдох наполнял лёгкие не только дымом, но и воспоминаниями о прошлом.

Ричард и Хортон молчали. Они стояли рядом, но каждый был погружён в свои мысли. Возможно, они обсуждали планы на вечер или пытались найти выход из сложной ситуации. А может быть, просто наслаждались тишиной, нарушаемой только тихим шелестом листвы за окном и редкими звуками шагов в коридоре.

— Не мешаю? — спросил Пьер, входя.

— Ты здесь как раз тот, из-за кого всё это, — заметил Ричард спокойно. — Так что, думаю, имеешь право.

— Ещё скажи спасибо, — добавил Хортон. — Без тебя у нас не было бы такого насыщенного рабочего дня.

Голос у него был хриплым, словно наждак, и в нём чувствовалась усталость, будто он долго кричал или шептал, не находя покоя. Обычно он говорил аккуратно, словно вытачивал каждое слово, выверяя их, как ювелир, работающий с драгоценным камнем. Но сейчас его речь была полна раздражённой иронии, как будто он намеренно пытался задеть собеседника, но в то же время сам не мог скрыть внутреннего напряжения.

— Рад, что доставил удовольствие, — ответил Пьер, закуривая.

Они молча стояли у окна, погружённые в свои мысли. За стеклом виднелись огни причалов, которые, словно яркие точки, мерцали в ночи. Маячки на мачтах кораблей мигали в такт морскому ритму, создавая иллюзию движения даже в неподвижности. Вдали, у самого горизонта, тянулась тонкая полоска дыма, напоминающая о недавнем происшествии. Этот след, невысокий, но упрямый, казался символом их сегодняшних тревог и сомнений. В воздухе витала атмосфера ожидания, и каждый из них знал, что это затишье перед бурей.

— Сверху шевелятся? — спросил Шрам, не глядя на них.

— Сверху всегда шевелятся, когда пахнет жареным, — ответил Ричард. — У них там сейчас несколько параллельных совещаний. Юристы, PR, страховые, клиенты. Каждый рисует свою схему, как выйти из этого с минимальными потерями для себя.

— Для нас тоже рисуют? — уточнил Пьер.

— Для нас — в последнюю очередь, — честно сказал координатор. — Но кое-кто всё-таки упоминает, что было бы неплохо оставить команду в строю. Меньше головняка с заменой.

— Очень трогательно, — сказал Пьер. — Интересно, кто будет звучать убедительнее: те, кто хочет нас оставить, или те, кто хочет показать красивый жест и «отрезать гнилую часть»?