Говорит мягко, но обратился на вы. Окружающие вполне могли решить, что я «поплыл», отключился на пару секунд. Если так, то это они зря. И взгляды такие характерные: готовятся осуждать и порицать. Мне пришлось с места в карьер включить искин. Разговор с первых слов пошёл куда-то не туда. И что делать?

1. Оправдываться? Основания у меня железные, отобьюсь легко или нелегко, не суть. Сама оборонительная позиция ущербна, если не подразумевает контратаки, притом чем успешнее, тем лучше. Ограничившись успешным отражением, я всего лишь отстою свои редуты и оставлю позицию нападающего нетронутой.

Основания у меня элементарные, но сразу вопрос возникает. Он что, не в курсе диверсии со стороны Роскосмоса? Или делает вид? В принципе, экс-президента могли и не поставить в известность. Но Чернышов тоже молчит и делает вид. Тоже не в теме? Вроде ему-то по должности положено знать.

Коротко говоря, куча вопросов, которые надо прояснять, но для этого нужен длинный разговор.

2. Нападать? Надо бы. Нападение — лучшая оборона. Только положение у меня не атакующее. Значит что? Приходим к моему любимому и самому эффективному варианту.

3. Финт. Уйду из-под удара и перегруппируюсь для атаки. Не в сторону хозяина дома, разумеется. В таком разе все присутствующие рефлекторно объединятся против меня.

— Простите, Владимир Владимирович, я полагал, если уж настолько важные и занятые люди здесь собрались, то тема разговора будет более масштабной. К тому же мои резкие высказывания всего лишь следствие целой цепочки событий. Вырывать моё интервью из их контекста неправильно. Отсюда делаю вывод: о чём-то важном вас не информировали. Но на вопрос «зачем я это сделал?» ответить, тем не менее, могу.

Делаю паузу. Надо дать время переварить ответ. Дожидаюсь отмашки:

— Ну, ответьте…

— Затем, чтобы эта встреча произошла. Ведь не будь того интервью, вы бы нас не собирали, не так ли?

Удаётся ввести экс-президента в недоумение. Собравшиеся переглядываются. В глазах читается изумление: «Этот парнишка нас всех развёл?». Ухмыляюсь про себя — финт удался. Высказанная претензия почти забыта.

— И какое же событие, по вашему мнению, мы должны обсудить? — мягкий тон по-прежнему сочетается с отстраняющим «вы».

— Как «какое»? — делаю удивлённый вид. — Заявление американского президента, разумеется. Оно намного более скандальное и громкое. Но не только. Фактически американцы нам прямо сказали, что не допустят нашего доминирования в космосе. Расценивать это можно, только как объявление войны в сфере космонавтики.

Путин делается задумчивым. Зампред СБ настораживается, он с определённого момента встал на позиции самого непримиримого ястреба. В первую очередь по отношению к США.

— Если, как ты говоришь, это объявление войны, тогда тем более нельзя показывать раздрай в наших рядах. Не согласен? — переходит на ты, случайно или истолковать в свою пользу?

— Согласен. С одной оговоркой, Владимир Владимирович: сначала надо определиться со своими рядами. У меня сильные сомнения, что Роскосмос на нашей стороне, — посмотрим, угадал или нет с моментом атаки.

Трофимов начинает ёрзать и показывать всем лицом: «Вот видите, видите, я вам говорил…» Костюшин смотрит на него задумчиво, лица остальных не читаемы.

— Откуда у вас такие сомнения, Виктор Александрович? — Чернышов тонко улавливает вопрос, который не успевает сорваться с языка Путина.

Сначала вознаграждаю его долгим взглядом. Затем резко сажаю на место. И только после этого понимаю, зачем он влез поперёк батьки в пекло. Чтобы отважно прикрыть экс-президента от возможной атаки с моей стороны.

— Валентин Денисович, мне странно подобный вопрос от вас слышать, — а вот теперь время для главного удара, быстрого и нокаутирующего. — Вы не в курсе диверсии со стороны Роскосмоса по отношению к Агентству? Думаете, наша ракета сразу после старта просто так взорвалась?

Эффект подобен взрыву светошумовой гранаты. Или после известия о том, что прибыл настоящий ревизор. Пока с разной степенью успеха народ выползает из прострации, внимательно наблюдаю за этим процессом. Хованский и Костюшин невозмутимы по понятной причине. Хованскому рассказывал не всё, но прозрачные намёки давал.

Экс-президент по виду быстро приходит в себя, размышляет. Ну, давно известно, что у него хорошая реакция. Трофимов делает осуждающее лицо, но молчит. Правильная тактика, шуметь ему не резон, прекрасно котик знает, чьё мясо съел.

Но отсидеться ему не дают:

— Юрий Владиславович, это правда? — мягко, очень мягко спрашивает хозяин дома.

— Колчин сгущает краски, Владимир Владимирович, — бурчит Трофимов, пряча глаза. — Пока ничего неясно, следствие идёт.

— А как так получилось, что два ваших человека из группы контроля полёта неожиданно исчезли? — удобный момент для переформатирования беседы в допрос.

— Я же говорю, следствие идёт… — его пока слышно, но громкость голоса заметно снижается.

— Что случилось по вашей версии, Виктор? — Путин переводит взгляд на меня.

Ответить мне нетрудно:

— У нас был свой аварийный канал связи с ракетой. Как только она начала опасный вертикальный разворот в обратную сторону, то есть нам на голову, я отдал команду на самоликвидацию. Ракета могла стартовый комплекс повредить, а если бы упала на жилой, то боюсь представить, сколько людей погибло бы.

— Виктор, это не может быть ошибкой? Доказательства у вас есть?

— Чёрный ящик у нас, — пожимаю плечами.

— Если вы его вскрывали, то это уже не доказательство, — вмешивается Чернышов. Трофимов бросает благодарный взгляд, но от следующих моих слов снова мрачнеет:

— Нет. Не вскрывали. Храним до приезда комиссии. Наши специалисты обязательно должны участвовать, но без независимых экспертов мы туда не лезем. Сразу предупреждаю: в Москву не повезу. А то мало ли что может случиться.

— Тогда откуда знаете, что виноват Роскосмос? — Чернышов не отстаёт.

— Перехватили фрагмент передачи с командного пункта.

Кто поймает меня на лжи? Да никто. Радиоперехват в любом случае не доказательство, тем более его расшифровка.

— Квалифицировать диверсию по одному фрагменту… — Чернышов качает головой.

Мне есть что сказать, и если тема всплывёт снова, то скажу. Только вот мои собеседники уводят разговор в сторону мелких деталей, а это не есть хорошо.

— Мы уходим в сторону от главной темы. В конце концов, это не первый акт вредительства в Роскосмосе. И «Протоны» вдруг падали, и лунный зонд разбился. Если покопаться, то могут и другие факты всплыть. Вы забыли о главном: заявлении американского президента. Оно идеально согласуется с гипотезой диверсии. Да, пока следствие не сказало своего последнего слова, я понимаю, что это версия. Однако вероятности каких-то событий тоже надо учитывать.

— Мы тебя слушаем, Виктор, — Путин показывает смену своего настроения и заканчивает взятую мной паузу.

— Скрытым подтекстом что читается под словами ди Вэнса? Да ясно что! «Мы вам не позволим!» А как они могут не позволить?

— Только не конвенциональными методами, — поддерживает меня Медведев.

Сильная поддержка, спасибо.

— Вот именно. Диверсиями, санкциями… и, боюсь продолжать, но не исключаю возможности покушения. На меня лично или ключевых сотрудников Агентства. Возможны террористические акции против членов семей. Не исключаю ракетного обстрела со стороны сопредельных стран.

Зависает молчание, которое пытается нарушить Чернышов:

— Преувеличиваете, Виктор Александрович.

Вице-премьера никто не поддерживает, и он не пытается развивать тему. Иллюзии по поводу способов ведения дел американцами давно истаяли. Бывают исключения, не желающие с таковыми расстаться, но они начинают выглядеть белыми воронами.

— Заявления первых лиц США идеально сочетаются с почти удачной попыткой диверсии. Считаю, что мы обязаны на это ответить. Как водится, ассиметрично.

— Каким образом? — Путин оживляется.

Это тоже его любимый приём — ассиметричный ответ.