— Ну и как? — жадно интересуется мальчишка.

— Слюняво, — кривлюсь я.

— Ты бы хоть платье надела, Ань, — ворчит мама. — То, голубое, красивое, которое я тебе купила неделю назад. Восемнадцать лет раз в жизни бывает.

— Девятнадцать тоже раз в жизни. И двадцать, и двадцать один, — хохочу я, застёгивая косуху. — Да и всё уже, осталось полтора часа до следующего дня! Мам, я утром вернусь. Мы с ребятами в Выборг метнёмся. Да и за рулём Серёга будет, а у него стаж — ого-го!

Папа стоит в дверях и подмигивает за маминой спиной. А потом жестами показывает на башку, дескать, Анька, горшок не забудь. Как будто я когда-то ездила без шлема! Ну, после лихих шестнадцати.

— И всё равно я бы хотела, чтобы ты осталась сегодня дома…

Я обнимаю мою интеллигентную мамочку, целую в щёчку.

— Пока! — и бегу вниз, туда, где мне уже сигналят братаны.

Вот только Серёга пьян, и за штурвал придётся сесть мне.

Нам навстречу летят огни, фары слепят глаза. Позади орёт пьяный Серёга, мой бывший, но расстались мы друзьями. Его лапы сжимают мою талию. Ночь, а потому трасса практически пуста.

— Дом мой — покой, — кричит он мне на ухо, — бог сна, вечная тьма…

Я подпеваю. Правда вряд ли наш вой можно назвать песней. Ветер обжигает лицо прохладой. Вдруг Серёга начинает целовать мою шею. Там, где над седьмым шейным позвонком чёрный дракончик кусает шипастую розу.

— Отвали, Серый, — рычу, но он, кажется, не слышит.

Ветер не даёт слышать.

— Детка, ты такая вкусная! — хрипит пьяно.

И его рука ползёт мне под косуху, туда, где грудь натянула футболку.

Сволочь!

— Руки убрал! — ору ему, на секунду обернувшись назад.

— Не киксуй…

Я снова оборачиваюсь к трассе, и — чёрт! — бэха перед моим носом спешно встраивается в ряд. Выворачиваю, колесо ведёт. Что-то лопается. Мир летит к чертям. Байк пробивает ограждение. Чёрная вода. Врыв сверхновой в лёгких. Темнота…

Только лампочки. Обычные светодиоды в потолке.

Полумрак. В коридоре на скамейке из стульев двое: мужчина и женщина. Ждут. Я парю рядом, пытаясь позвать папу. Но он меня не слышит, обнимает мать, прижимая к себе. Папа рано начал лысеть и разом сбрил свои крышесносные красно-рыжие кудри. А мама такая худенькая и маленькая, словно испуганная девочка. Они сидят перед дверью реанимации, а я не знаю, что мне делать и что сказать, и надо ли вообще чего-то говорить.

Из темноты коридора появляется странный очень высокий темноволосый мужчина в чёрном длинном пальто и старомодной шляпе и подходит к ним.

— Майя, — зовёт маму. Они знакомы? Я вроде знаю всех друзей моих родителей. — Время пришло.

Мама вскакивает, бросается на него с явным намерением расцарапать лицо. Папа обнимает её, удерживая.

— Это ты! — кричит мама. — Ты всё подстроил, Волк!

— Нет. Я лишь знал тогда, что это будет.

— Я тебе не верю.

— Ей осталось жить пять минут. Решайся, Майя. Если ты отдаешь мне тыкву, я просто ухожу.

— А если Аню? — хрипло уточняет отец.

— То я возьму её с собой. И она продолжит жить.

Отец прижимает мать к себе, гладит по светлым волосам, но не сводит мрачного взгляда с незнакомца, лица которого я не вижу, только широкоплечую спину.

— Мы увидим её?

— Нет. Но она будет жить. Просто в другом мире.

— Поклянись, что с ней всё будет хорошо, — просит мать дрожащим голосом.

Мамочка ещё пытается чего-то требовать, хорохорится, но я вижу: отчаяние её сломило. Мужчина тяжело вздыхает, и по этому вздоху, полному безгранично-холодного терпения, я вдруг понимаю, кто перед мной.

— Она будет жива.

— Ты не причинишь ей зла? — настойчиво допытывается мать. — Поклянись…

— Майя, Анин отец — мой младший брат. Осталось несколько секунд. Решайся.

— Аня — твоя племянница? Почему…

— Майя!

— Как мне это сделать?

— Скажи: я отдаю тебе Аню, мою дочь.

— Я отдаю тебе Аню, мою дочь.

— Сделка состоялась. Сделка завершена.

— Нет! — кричу я. — Нет! Я не желаю….

Колдун достаёт из кармана золотую брошку в форме тыквы, нажимает, и она вдруг, щёлкнув, распахивается. Я пытаюсь схватиться за что-нибудь, за двери, за сиденья. Незнакомец прямо смотрит сквозь меня чёрными глазами:

— Аня, — говорит жёстко, — перестань сопротивляться.

И меня затягивает в тыкву.

— Может всё-таки вина? Правда бывает жестока.

Я распахнула глаза и сквозь слёзы увидела, что Фаэрт сидит передо мной на корточках и устало смотрит в моё лицо. Я всхлипнула, снова закрыла глаза и лицо руками.

— То есть там, — прошептала, — дома, я мертва?

— Да.

— Поэтому я не смогла вернуться?

— Да.

Я подобрала ноги на кресло, уткнулась в колени.

— Ты меня поэтому лишил памяти, чтобы я не тосковала по дому и не страдала?

Он помолчал, ответил неохотно, сквозь зубы:

— Да.

— И ты с самого начала знал, кто я? Когда мы вот прямо там, в беседке, когда…

— Нет. Я видел тебя только двухлетней белобрысой девочкой и понятия не имел, как ты выглядишь взрослой.

— И ты вот просто взял и… и закинул меня, не глядя, в незнакомый мир и бросил одну, дядя?

Я нарочно с издёвкой выговорила последнее слово.

— Не совсем. Аня, я не мог знать, куда тебя занесёт. Это особенность прохождения через портал. Но я сделал всё, чтобы узнать тебя при встрече. Я оставил тебе брошку-тыкву и наделил её способностью отражать магические атаки. Кто же знал, что ты отдашь свой единственный амулет первой встречной девчонке?

Он выдохнул с раздражением и поднялся.

— Я не знала, что Синди — первая попавшаяся девочка, — заметила я, вытерла слёзы и тоже встала. — Я считала её сестрой. Сводной сестрой. И не представляла, что эта золочёная хрень настолько важна. И ещё… Я думала, что сплю. И что мне снится сказка. А Золушка ведь ехала в тыкве. Но я не могла превратить тыкву в карету, и решила, что хотя бы так…. Ты поэтому пощадил её тогда? Когда догнал нас на дороге после бала?

— Верно. У неё была тыква, и я решил, что Синди это ты.

Я рассмеялась. Зло.

— Не познакомишь меня со своим братом? Хочу узнать, кто мой генетический папашка. Родного-то я знаю и, спасибо, теперь помню.

— Аня, мой брат не тот человек, с которым стоит знакомиться.

— Ещё хуже тебя?

— Ещё хуже меня.

— А он знает о том, что я… ну… здесь?

— Он не знает даже о том, что ты вообще существуешь. И будет лучше, если не узнает.

— Ясно, — я почувствовала, что устала просто до безумия. — Что будет с Рапунцель в Первомире?

Фаэрт прошёл и сел рядом с клавесином. Коснулся белой клавиши пальцем.

— Я не знаю. Равно как и не знаю, куда её занесёт. Принцип тот же: в любое место.

— Она тоже не будет помнить, кто она?

— У неё нет блока на память. Скорее всего, не сразу, но постепенно вспомнит.

Бедная, бедная Мари! Если бы я только знала! У меня закружилась голова.

— И что будет дальше?

— Всё тоже, что сейчас. Ничего не изменилось, Аня. Ты — пленница моего замка. Я — твой хозяин. И дядя.

— Понятно. Я очень устала, дорогой дядюшка. А вообще, вы все — уроды.

Я отвернулась и направилась к стене. Камень растаял передо мной аркой. Я не удивилась и спасибо тоже не стала говорить. А ну их всех к лешему этих колдунов, вершителей чужих жизней. Одно радовала: Аня звучит намного лучше жужжащего имени Дрэз. А ещё… пусть я никогда не увижу ни маму, ни папу, но теперь я их хотя бы помню. И все наши вечера, и завтраки, и походы в парк каруселей, и… Всё.

В небе до сих пор светила луна, и я удивилась ей. Мне казалось, что с момента, когда я ворвалась в чёрную башню с Рапунцель в волосах, прошла целая вечность.