Если я сбегу, то Кариолана жестоко убьют. Ужасно! Просто ужасно жить и знать, что ты виновен в чьих-то страданиях. Но…

Если я останусь, то…

Я представила дальнейшую жизнь. В красках. С нелюбимым мужчиной, который заходит к тебе только по ночам и только с целью обзавестись потомством. Чужая, в чужой стране, где все говорят на ужасном свистяще-цокающем языке. Где вообще всё другое: другое небо, другая земля, традиции и обычаи. И никогда, никогда я больше не увижу гор, и…

— Ц-ц-ц, — моего плеча коснулась широкая ладонь. — Девоцка, не делай мир мокрее, цем он есть.

Я ткнулась в плечо вошедшего Эйдэна и разревелась, всхлипывая.

— У меня доцке пять лет, — шепнул ворон мне на ухо. — Я её называю «цэрдэш», плакса. Но она всё равно любит забраться на мои колени и плакать. Где у вас столько воды помещаеца, сиропцик?

— Не хочу замуж, — выдохнула я.

Он тихо рассмеялся, погладил мои волосы.

— В брацную ноц вы с Каром обниметесь и будете рыдать. Хорошо, когда у мужа и жены есть общее цто-то.

— Кариолан мне не нравится! Спесивый, как гусь. Уж лучше бы ваш каган решил женить на мне тебя или Тэрлака.

— Хоцешь быть моей третьей женой? — вкрадчиво поинтересовался Эйдэн.

— Что⁈

Я отстранилась и уставилась на него. И снова этот насмешливый, весёлый взгляд и поднятые широкие брови.

— У меня две жены, — охотно пояснил Третий ворон. — Касьма и Фатьма. Касьму я люблю больше, но у Фатьмы — два сына, а у Касьмы только доц, поэтому Фатьма — старшая. Хоцешь, я поставлю для тебя третий шатёр в моём ойка́не?

Конечно, я понимала, что Эйдан издевается надо мной, и всё же встала, вытерла слёзы.

— Не хочу. Я не умею драться. А твоя Фатьма наверняка попытается выдрать мне косы. Касьма присоединится к подруге, и тогда мне не жить совсем. Общий враг, знаешь ли, объединяет.

Эйдэн рассмеялся, легко вскочил с корточек.

— Я разожгу тебе оцаг. И принесу побольше покрывал.

— Подожди, ты можешь научить меня вашему языку? А то как я пойму, если Фатьма крикнет Касьме: «убей эту потаскуху»?

— У тебя жених есть, он науцыт.

Я перехватила его рукав.

— Мой жених считает меня идиоткой. Он не станет меня учить.

Эйдэн сузил глаза, превратившиеся в чёрные щелочки, хмыкнул и всё же вышел, потом заглянул и бросил:

— Гырд. Если приказ убить женщину, то гырд. Если мужцину, то дорт. Если зарезать скот, то батард. А потаскуха, или общая женщина это цэйх-аха.

— А в чём разница между убийством женщины и мужчины? — удивилась я.

Ворон изумлённо глянул на меня.

— А цто общего?

Пожал плечами и вышел.

Спустя несколько минут в моём шатре действительно горел костёр, обложенный мокрыми камнями из реки. Дым поднимался в отверстие купола, и мне было непонятно всё это: ведь вместе с ним выходит и тепло.

— Это ж всю ночь надо топить!

— Ноцью спят, — снисходительно пояснил Эйдэн.

— Так ведь в шатре быстро станет холодно!

Он снова удивлённо покосился на меня:

— Во сне не бывает холодно. Я принёс тебе шесть попон и волцью шкуру.

— Но ведь костёр погаснет и станет холодно!

Эйдэн хмыкнул.

— Потерпи, сиропцик. Цетыре дня и у тебя будет горяций муж под боком.

— Ну спасибо, — проворчала я, кутаясь во все шесть попон и тёплую, мягкую шкуру.

Ворон обложил огонь шатром из дров и снова посмотрел на меня.

— Мой край находится далеко, в северных степях. Там солнце выныривает из моря и цистое, свежее отправляется в путь. Женщины, цтобы сварить… суп, пилят лёд и греют его в больших котлах. И никогда не доходят в озере до воды, а может, зимой в озёрах и вовсе нет воды, только лёд. Когда дует ветер, даже волки зарываются в норы и ждут, а туры сбиваются в стадо, и их заносит снегом. Ты спишь и встаёшь, не зная утро или вецер, и откапываешь шатёр от снега, но так и не видишь небо: покрывало снега выше твоего роста. Зимой воро́ны замерзают на лету и падают на землю. Ты привыкнешь, девоцка. Когда спишь и нет ветра — не мёрзнешь.

— Я… я тоже буду жить…?

— Нет, — рассмеялся Третий ворон и встал. — Край Кариолана на юге. Там растут деревья, которые не сбрасывают листья. Зимы в нём нет. Ну цто, пойдёшь за Кара?

Я не ответила. Да ему и не нужен был мой ответ — всё давно решили вместо меня.

— В ваших краях не знают, цто такое зима, — презрительно бросил Эйдэн и вышел.

Когда я заснула, костёр ещё горел, угли краснели и переливались всполохами. Раздеваться я не стала, закуталась во все попоны и шкуру. Гарма не было, но за пёсика я не волновалась: он умел постоять за себя. И я совершенно точно помнила, что в лагерь мы приехали вместе. Наверное, Гарм отправился гулять. Он вообще любил охотиться на всякую мелкую живность. На мышей, например. А к лесам ему было не привыкать.

Мёрзнуть я начала довольно быстро, несмотря ни на какие попоны. Мне казалось: через ноздри холодный воздух проникает внутрь и замораживает мне и сердце, и печень, и вообще всё, что там есть. Но даже стук собственных зубов не смог меня пробудить. Я съёжилась в комочек, попыталась поймать край одеяла, но тот выскользнул из моих рук. Что-то большое, мягкое и тёплое скользнуло ко мне, положило мою голову на руку, закутало меня поплотнее, словно ребёнка, другой рукой, а затем прижало к широкой груди, горячей, точно печка. Я лишь прижалась покрепче к этому тёплому телу, обняла и ткнулась лицом в плечо. После этого стало намного теплее, я вздохнула и провалилась в крепкий сон без сновидений.

Мне снились лягушки в горячих ключах. Я прыгала, ныряла за ними, пыталась поймать, но они, вредные, выскальзывали из моих рук. Лягушки были разные: зелёные, синие, красные, оранжевые, бирюзовые, жёлтые, в полосочку, в кружочек, в звёздочку. А дирижировала ими большая зелёная лягушка с короной на голове и со стрелой в руках.

Утром я проснулась от того, что мой нос нашли в груде попон и облизали.

— Гарм, фу!

Открыла глаза, заморгала, а потом поднялась. Было уже довольно светло. В шатре кроме меня и прыгающего от радости пёселя никого не было. Ну, если не считать, конечно, лягушки, которую я чудом не раздавила. И пришло же в её скользкую голову погреться в постели! Я взяла земноводное за лапку. Так, всё. Пока не случилось трагедии, нужно несчастную отправить в речку.

Я шагнула к выходу, но коварная выскользнула из моей руки прямо в карман.

— Р-рав!

Полог открылся, и показалось жизнерадостное лицо Эйдана:

— Ну цто, невеста ворона, готова выезжать? Не стал тебя будить, но нам пора. Не замёрзла?

И я как-то сразу вспомнила крепкие и горячие объятья. Уши, щёки и шею залил жар. А… простите, кто это меня согрел ночью? Очень ли будет ужасно, если я спрошу Эйдэна, не он ли это был? Или Кариолан? Да нет, вроде не Кар: грудь была пошире, ну и… Седьмой ворон вряд ли стал бы, и…

А если это не был Эйдэн?

Если я спрошу, что, если вороны посчитают меня опозоренной невестой? Как там, говорите, звучит на дикарском «убей женщину»? Гырд? А если это был Эйдэн, а я ничего не скажу, и он решит, что посторонний мужик в постели для меня — обыкновенное дело и…

Или, например, у них принято такое: присылать в постель замёрзшим невестам горячих мужиков… Может, у них традиция такая?

Вот и как бы это узнать поделикатнее? Чтобы никто не пострадал?

И тут же я осознала ещё одно: ночной мужик был голым. Совсем.

ПРИМЕЧАНИЯ:

бартшмашлэк (со степного наречия) — птенец

цэйх кырдыр — веди женщину, приведи женщину, наставляй женщину и даже спаси женщину, в некоторых контекстах может значить и «имей» женщину в сексуальном значении

Кардраш — можно перевести как «проклятье», но это приблизительное значение, непереводимая игра слов. Вроде «подавиться мне верблюжьей шерстью», или «пусть мой скакун подавится ежом»

цэрдэш — дословно «озеро, в котором можно утонуть» или плакса. Цэ — вода