Я вцепилась в штаны и осознала: я же вроде идиотка… Оглянулась на шатёр, но его уже собрали. Жалобно взглянула на Эйдэна. Тот подхватил меня на руки, посадил на низкую ветку сосны (вчера мужчины сидели на ней во время ужина) и бесстрастно принялся снимать мои сабо. Тэрлак отошёл и принялся о чём-то разговаривать с Кариоланом.

— Не надо, — тихо пискнула я. — Я сама…

— Терпи, — так же тихо приказал он.

Стянул панталоны, натянул штаны до колен, поднял меня, и его руки коснулись моих бёдер и пояса. Я зажмурилась. Меня нет. Нет. Совсем. Это не я. Почему я сразу не подумала о таких последствиях моей просьбы? Эйдэн скинул с меня юбку, а затем принялся затягивать ремень. Я слышала, как его дыхание вдруг сбилось, став хриплым и прерывистым.

— Сядь.

Не став спорить, я вновь опустилась на ветки. Эйдэн присел на корточки, надел на мои ноги гетры, затем натянул сапоги. Разгладил тульи по бёдрам, по ляжкам. Даже сквозь шерстяную ткань я почувствовала, что его руки дрожат. Ворон хрипло выдохнул, наклонился, поднял юбку со снега, скатал её. Вернулся к обозу, уложил в мешок (я запомнила в какой), а затем так же молча водрузил меня в седло. За шкирку бросил мне на колени подбежавшего Гарма. Пёсик естественно тут же тяпнул недружелюбную руку за пальцы и зарычал. Эйдэн единым прыжком запрыгнул на круп, обернулся и бросил зло:

— Скоро солнце сядет.

Мы выехали несколько минут спустя, серый жеребец Эйдэна скакал впереди. Третий ворон то и дело цокал, понукая его бежать быстрее, так что вскоре наши спутники отстали. Я спиной чувствовала, что мужчина зол, но не могла понять на что он злится. От этого стало как-то неуютно. А ведь сердиться надо было мне, это ведь надо мной они так пошло посмеивались. Ну, то есть, над Кариоланом, но мне было неприятно и оскорбительно вот такое слышать.

Ехать в седле оказалось намного приятнее. Гарм сидел впереди, поставив передние лапки на луку, я держала его одной рукой, и ворон тоже держал меня одной рукой.

Солнце уже выглянуло, снег зазолотился. Как же всё-таки здесь красиво! И эти горы, заснеженные, но не целиком, красновато-каменные, и редкие корявые сосны, и… И я вдруг подумала, что обижаться в такой прекрасный день — грех. Тем более, что у меня уже есть план побега, и скоро всё будет хорошо. А Кариолана не жалко… наверное.

Я откинулась на грудь Эйдэна, запрокинула голову:

— Ты злишься?

— Цто? — холодно переспросил ворон.

— Ты злишься, да? А на кого? На меня?

— Нет.

Он отвечал отрешённо и с каким-то непонятным раздражением.

— А на кого? Я же вижу, что ты злишься, но тут ты не прав. Понятно, что у вас, дикарей, всё иначе, но вот этот юмор про семя и…

Эйдэн прицокнул, а когда ответил, его голос прозвучал более весело:

— Забудь.

— Да, конечно, я уже забыла. Но меня расстраивает, что ты злишься, а я не понимаю на что… И что сказал Тэрлак, когда…

— Цужая вода горька, — перевёл ворон.

— В каком смысле?

— Если бы я был Кариоланом, и мою невесту другой ворон таскал бы в седле, будил и одевал, я бы его убил, — пояснил Эйдэн. — Кариолан ведёт себя как девоцка.

— Ну, его можно понять: он же считает меня сумасшедшей, а кому нравится возиться с безумцами?

— Женщины вообще не оцень разумны.

Я попыталась обернуться, чтобы высказать всё, что думаю по этому вопросу, но в седле это оказалось трудно сделать.

— Ты скацешь как куль с мукой. Надо с лошадью быть… — он затруднился с подбором слов, — как с женщиной.

— Это как? — хмыкнула я.

И тут он положил руки на мои бёдра.

— Носок вверх, пятку вниз. Лошадь вверх — ты привстала, она вниз — ты села. Поймай мелодию своего коня. Скацка это танец.

Его ладони наглядно продемонстрировали мне, что он имеет ввиду, чуть приподнимая мне бёдра и опуская.

— Спину распрями, не тяну узду — лошади неприятно. У неё в зубах металл, ей больно. Цуть-цуть направляй. Ноги — вот цто главное. Управляй лошадью ими, не уздой.

— Я поняла, ты не мог… ну… убрать руки? — пропыхтела я, благодаря небо, что ворон не видит моего лица.

— Зацем?

— Мне неудобно.

Эйдэн вдруг почти коснулся моих ушей губами и прошептал:

— Я волную тебя?

— Что ты име…

Он подул мне в ушко, и по телу побежали тысячи мурашек.

— Нет?

— Да, — я пихнула локтем назад, и даже куда-то попала. — Перестань.

А потом решилась, отпустила поводья и взяв его ладони, убрала их от бёдер. Эйдэн послушался. Помолчал с минуту и сказал на удивление довольным голосом:

— Пересядь.

— Что?

— Вперёд. Я сяду в седло. Пересядь на холку.

— Не буду, — сердито отозвалась я. — Мне удобнее…

— Пересядешь, кое-цто покажу.

— Может, это «кое-что» мне не понравится?

— Понравица.

Я привстала в стременах, испугалась, хотела сесть обратно, но Эйдэн перекинул меня вперёд, перескочил в седло, нагнулся и по очереди освободил мои ноги из стремян, а затем обнял меня снова за талию. На этот раз обеими руками. Ударил ногами бока лошади, посылая вперёд галопом, и снова зацокал. Та помчалась ветром.

Мы свернули по какой-то тропинке, и мне пришлось нагнуться, чтобы ветви сосен не расцарапали лицо, но небольшая сосновая рощица вскоре закончилась, я распрямилась. Ох, не нравятся мне реакции ворона! Что я такого сказала, что он вдруг расслабился и перестал злиться? Не то, чтобы я против добродушия, но мне бы понять мотивы. Неужели ему просто смешно из-за моего «да»? Дурацкое положение! Я повернула в его сторону лицо.

— Но то, что я волнуюсь, как ты выразился, ничего ровным счётом не значит. Это вообще естественно. Мне двадцать лет! Двадцать один. У меня уже пятеро детей должно было быть…

— И поцему нет?

— Потому цто я не замужем, — передразнила я его сердито. — До моего «сумасшествия» мачеха пару раз пыталась меня сплавить подальше замуж, но кавалерам я не понравилась. Для одного слишком толстая, для другого слишком холодная…

— Холодная?

— Ну, видимо, я должна была сразу рухнуть без чувств, когда он облобызал мне запястье выше перчатки. Или начать биться в конвульсиях…

— А ты?

— А я предложила ему платок. Нет, я понимаю, что слюнявость от человека не зависит, но надо же что-то с этим делать? Он мне даже понравился. Я вообще люблю лопоухих, а с моим ростом мужчине не обязательно быть высоким, чтобы…

И тут конь вынес нас на уступ, я невольно отпрянула, вжавшись в мужчину. Как же высоко! Как… Зажмурилась, но тут же снова открыла глаза.

Внизу простиралась долина. Жёлтая, бесснежная. Горы здесь заканчивались, и дальше шли изрезанные холмы-овраги. Кажется, это называется плоскогорьем. Красная земля. Как будто из зимы мы заглянули в осень. Коричневые черепичные крыши города. Острые шпили мрачного тёмного замка.

— Это уже Монфория? — ахнула я.

— Старый город, — прошептал Эйдэн мне на ухо. — В том замке много-много лет спит заколдованная принцесса. Стены заросли шиповником, нет ни ворот, ни троп. Легенды говорят, что однажды явится целовек добрый сердцем и разбудит девицу поцелуем любви. И тогда тьма уйдёт, и владыка тьмы будет повержен.

Гарм запрокинул пасть в небо и громко, тоненько завыл.

Просто напомнить, как выглядел Арман. Когда был одет.

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

а потом её то ли казнили, то ли не помню что — про Илиану, Игрейну и самого Армана, маркиза де Карабаса рассказано в книге «Подъём, Спящая Красавица»

Цэ рдардз барг — чужая вода горька, дословно: вода не твоя — яд, пословица обитателей Великой степи. В языке кочевников есть понятие абарг — моё, всё остальное — барг. Но жена не может назвать мужа «абарг», это бы вызвало как минимум недоумение у окружающих. Она скажет: «человек, который владеет мной». Что любопытно: жён не казнят за измену (поэтому на самом деле Элис за себя может не волноваться), т. к. считается, что это примерно то же, что злиться на монеты, украденные вором. В данном случае Тэрлак намекает на своё недовольство близостью Третьего ворона к невесте Седьмого.