Киран: Тогда я не еду

Брат от другой матери: Киран...

Киран: Грейсон

Брат от другой матери: Ладно, мы поедем за покупками ПОСЛЕ

Киран: ПОГНАЛИ

— Гони, мать твою, деньги, Кэрол!

Крики матери эхом разносятся по квартире.

Услышав голос мужчины, я в ужасе распахиваю глаза. Спрыгнув с кровати, мчусь к шкафу. Сердце колотится настолько громко, что я удивляюсь, как сквозь грохот по-прежнему слышу его вопли, зарываясь под заранее приготовленную кучу одежды.

Здесь он меня не найдет.

Здесь он меня не увидит.

Нужно просто сидеть очень, очень тихо.

Я вздрагиваю, когда где-то разлетается вдребезги стекло. Затем еще одно, и еще.

Наверное, пивные бутылки.

Я так проголодался, что собирался высунуть нос, намереваясь проверить, можно ли прошмыгнуть на кухню за едой, но как только увидел пивные бутылки и услышал хихиканье – понял, что пока нельзя.

— Тупая шлюха! — ревет он. — Где они, Кэрол? Где деньги?

— Я-я их потратила.

— Потратила? — орет он. — Потратила?!

Его голос грохочет и, как бы сильно ни зажимал уши руками, я не могу спрятаться.

Мама начинает плакать, скулить, шмыгать, пока звуки не переходят в рыдания от боли.

— Ты знаешь правила. Раздевайся, ебаная сука.

— Нет!

— В этой жизни никому не дают подачек, а твоей жалкой заднице уж тем более. Раздевайся, мать твою!

Мама громко воет, и в голове мелькает мысль: может, выйти, чтобы... не знаю, помочь ей? Я никогда раньше не слышал, чтобы она была так напугана.

— Нет! — кричит она, а затем раздается глухой удар.

— Я сказал, раздевайся! Если не можешь отдать долг деньгами, будешь, сука, расплачиваться так, ебаная шлюха!

— Пусть расплатится мальчишка! Пусть он это сделает! Пожалуйста! — от ее сдавленных криков глаза наполняются слезами. — Возьми Кирана в качестве оплаты. Он хороший мальчик, — повисает такая тяжелая пауза, что я перестаю дышать. — Я знаю, что он тебе нравится.

Перед глазами пляшут черные точки, в ушах звенит, а к горлу подступает жгучая желчь.

Нет, нет, нет.

Я ненавижу этого дядю. Ненавижу его. Она же это знает. Слышит, как я потом плачу, и смывает его следы.

Знает, как сильно я ненавижу его прикосновения!

Дверца шкафа внезапно распахивается, и прежде чем успеваю закричать, его руки ныряют в кучу одежды и смыкаются на моих предплечьях.

— Иди сюда, мальчик.

— Нет! — кричу я, срывая голос.

Но когда меня выволакивают в гостиную и швыряют на диван, когда взгляд цепляется за мать, скулящую в углу, раскачиваясь взад-вперед с огромными черными зрачками, я понимаю: сколько бы ни кричал, меня это не спасет.



Я резко сажусь в постели, судорожно хватаясь за грудь; сердце бешено колотится. Это гребаное воспоминание преследует меня в кошмарах каждую божью ночь.

Спина покрыта потом, волосы прилипли ко лбу. Я лихорадочно моргаю, оглядывая комнату, чтобы доказать собственному мозгу: я не в той квартире. Я в своей постели. В своем доме. И я вбезопасности .

Я в безопасности.

Я в безопасности.

Я в безопасности.

Хихиканье Эмми и Лайлы, доносящееся снизу, успокаивает сердцебиение.

Откинувшись на подушки, я морщусь и тут же сползаю с матраса. Простыни насквозь мокрые – выглядит так, будто я обмочился, а не просто вспотел.

Иисусе, эти сны сводят с ума.

Кошмары были со мной всегда; воспоминания из детства регулярно отравляли сны. Но в основном содержали все то, что со мной творила заведующая. Я искренне верил, что воспоминания о матери надежно заперты в ящике, спрятанном в самых темных уголках подсознания.

Но после той ночи с Лайлой они вырвались на свободу. Она в этом не виновата, но жгучее чувство, что тебя не выбрали, что недостаточно хорош, что тебя не любят – возвращается, чтобы мстить.

Элли, Карлтон, Грейсон и Дрю – те, кто стал мне ближе кровной родни – налепили пластыри на раны, а ситуация с Лайлой сорвала их с мясом.

Я не знаю, сколько еще это выдержу. Сколько еще смогу страдать, потому что это происходит не только во сне. Любая мелочь начинает напоминать о том времени, даже когда я бодрствую.

И я это ненавижу.

Если бы хоть раз с кем-нибудь был до конца откровенен, если бы хоть раз открылся, мне бы тут же посоветовали пойти к психотерапевту. Я не дурак, сам понимаю, что это нужно. Но говорить о случившемся чертовски больно и травмирующе. Придется переваривать воспоминания и эмоции, проживать одно за другим, и от одной только мысли об этом хочется побежать в ванную и проблеваться.

Однажды я найду в себе силы взглянуть воспоминаниям в лицо, но точно не сейчас.

Казалось, я держу все под контролем. Думал, что заставил сознание все забыть, но, похоже, нравится или нет, меня заставляют с этим разобраться.

Проведя ладонью по лицу, я заключаю с собой сделку: если кошмары продлятся еще месяц... я найду специалиста, чтобы выговориться, как бы паршиво ни было.

Тело пробивает крупная дрожь.

Какое же это омерзительное чувство – знать, что придется заставлять себя рассказывать о том, как тебя принуждали делать то, чего не хотел. Наверное, поэтому я противлюсь терапии, когда дело касается воспоминаний. Это ощущается как очередное насилие.

Взяв телефон, я вижу град сообщений от Грейсона, напоминающего о сегодняшнем шоппинге.

Со стоном я заставляю себя подняться и начать этот день. Заставляю разум вернуться в реальность и пытаюсь выдавить из себя хоть каплю воодушевления. Но больше всего напрягает то, что Грейсон, как обычно, раскусит ложь на раз-два.



Лайла поняла, что что-то не так, и, кажется, догадалась, что дело не просто в окончании уговора. Под ее взглядом – всегда таким пытливым, мягким, открытым и располагающим – я чувствую себя абсолютно беззащитным.

Хочется спрятать лицо в изгибе ее шеи, обнять и выложить все, что творится в голове. Но это опасно.

Чертовски опасно.

Я никогда ни единой душе не рассказывал о маминых «друзьях».

Именно поэтому, бросив один-единственный взгляд на нее в очаровательном свитере, на льдисто-голубые глаза и усыпанное веснушками лицо, я чмокнул Эмми в макушку и пулей вылетел из дома.

За мной должен был заехать Грейсон, так что он немного опешил, спустившись по лестнице и застав меня на диване, уплетающего хлопья прямо из коробки под «Девочек Гилмор». Впрочем, все равно ничего не сказал.

Для многих этот сериал – просто уютное шоу. Для меня же он – воплощение того, чего никогда не было: любящей матери. В детстве я иногда мечтал, чтобы Лорелай была моей мамой.

— Что с тобой?

— М-м?

Грейсон отстегивает ремень безопасности, и только сейчас я понимаю, что мы припарковались. Как долго вообще стоим?

— Я давал тебе личное пространство, чувак. Более чем достаточно. Белла постоянно твердит, что я должен дать тебе время переварить эмоции, но это? Брат, ты сам на себя не похож. Я даже вспомнить не могу, когда ты в последний раз нормально шутил.

Я откидываю голову на подголовник и шумно выдыхаю.

— Знаю. Я знаю, просто...

— Не можешь об этом говорить, — заканчивает он, прекрасно зная, что я собирался сказать.

— Поверь, если бы мог – сказал бы. Я просто не могу, — кажется, я никогда не смогу выдавить из себя эти слова.

Меня насиловали.

Собственная мать отдала меня насильнику. А потом выкинула на обочину, как собаку.

И после того дня меня больше никто и никогда не любил.

Грейсон молчит так долго, что я поворачиваю голову.

Лучше бы этого не делал.

Его брови сдвинуты на переносице, в каждой морщинке на лице читается тревога, а взгляд пытливо ощупывает меня. Я боюсь, что он увидит слишком много.

— Пожалуйста. Я расскажу, если когда-нибудь буду готов. Вся эта ситуация с Лайлой просто всколыхнула кучу дерьма, окей?

— Связанного с матерью? — мягко уточняет он.

Я киваю. После подтверждения Грейсон тяжело выдыхает.

— Я, наверное, прозвучу как мудак, и видит бог, люблю Лайлу как сестру, но ты мой лучший друг, Киран. Я же вижу, как тебя убивает находиться рядом с ней и при этом не быть вместе, — он потирает шею. — Может, стоит найти другую няню?