— Я просто счастлива видеть, что ты живешь полной жизнью, милая, — подхватив сумочку с тумбочки в прихожей, она подмигивает. — Увидимся завтра, полагаю.

Она оставляет меня стоять на пороге с открытым ртом, проходит мимо Кирана и похлопывает его по плечу.

— Позаботься о моей девочке, Киран!

— Всегда, Мама Медведица Карсон.

— Вот это мне и хотелось услышать, — разблокировав машину и открыв дверцу, она бросает напоследок: — Кстати, Эмми весь вечер пела, так что продолжай в том же духе.

Звук отъезжающей маминой машины – единственное, что нарушает ночную тишину. Мы с Кираном стоим в дверях и просто смотрим друг на друга.

Я первая нарушаю молчание.

— Эмми пела.

Глаза Кирана расширяются.

— Тебя именно это ввело в ступор?

Я хмуро смотрю на него.

— А ты-то почему молчишь?

— Хм, ну не знаю, может потому, что твоя мама только что плакала от счастья, решив, что мы вместе, в то время как я на самом деле надругался над ее дочерью в доме с привидениями?

Я медленно киваю.

— Ладно, да, это тоже веская причина для шока.

Взгляд Кирана скользит вниз по моему телу и снова возвращается к лицу.

— Возможно? — он делает шаг ко мне; движения медленные, выверенные, словно подбирается к добыче. — Лайла...

— Киран, — выдыхаю я, когда он подходит так близко, что снова приходится запрокинуть голову.

Захлопнув входную дверь ногой, Киран наклоняется; губы оказываются дразняще близко, а теплое дыхание танцует на коже.

— Мы одни.

— Угу.

Он продолжает наступать, пока не прижимает меня спиной к перилам лестницы.

— И я почему-то никак не могу выбросить из головы тот звук, который ты издала, когда кончала.

— В который из разов? — дразню я.

Он тихо стонет.

— Ты вообще способна быть тихой?

Я выгибаю бровь.

— Во время чего?

Он кладет руку мне на подбородок и едва ощутимо касается губ своими.

— Если ты хоть на секунду подумала, чтоэтого было достаточно, чтобы я насытился... — он цокает. — О, Лайла, мне всегда будет мало.

Дыхание становится прерывистым, грудь касается его при каждом вдохе, и это лишь усиливает пьянящее чувство того, как Киран надо мной нависает.

— Тогда бери меня.

Он действует быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Наклонившись, скользит руками по моим бедрам и подхватывает на руки одним плавным движением. Я визжу, пока Киран несет меня вглубь гостиной.

— Ты же помнишь, что я тебя уважаю, да, солнышко?

— Да, — выдыхаю я.

Его ухмылка становится откровенно порочной.

— Отлично, потому что будет выглядеть, словно это не так.



Сердцебиение Кирана успокаивает.

Приземляет так, как ничто и никогда раньше. До этого момента я чувствовала себя настолько умиротворенно лишь в те моменты, когда читала книги. А сейчас лежу на полу перед камином, укрытая пледами, положив голову на грудь Кирана, пока его пальцы вычерчивают узоры на спине.

Но теперь, когда я познала это – как ощущается, когда тебя обнимают, когда дорожат – уже никогда не будет достаточно. Раньше я не понимала, почему герои любовных романов и фильмов испытывают физическую боль в разлуке с любимыми. Теперь понимаю.

И понимаю, почему Киран ушел от меня пару недель назад. Потому что если бы я испытала это, а потом была вынуждена смотреть, как он уходит... не думаю, что смогла бы оправиться.

Я устраиваю подбородок на его груди, наблюдая, как тени от огня пляшут на лице.

— Это всегда так?

— Что именно? — хрипло переспрашивает он.

— Секс. Он всегда такой... со всеми?

Он молчит секунду, уголок губ дергается в слабой улыбке.

— Даже близко не стоит, солнышко, — он заправляет прядь волос мне за ухо, и в глазах читается искренность, когда Киран шепчет: — То, что между нами – всепоглощающее чувство. Я никогда и ни к кому такого не испытывал. Никогда.

Тяжело сглотнув, я прячу эти слова в самом сердце. Маленькая девочка внутри меня – та, что выросла на любовных романах и мечтала о дне, когда ее полюбят так же сильно, как в книгах – удовлетворенно вздыхает.

— Это редкость, да? — спрашиваю я чуть погодя.

Он наклоняется и оставляет невесомый поцелуй на моей макушке; от прикосновения по спине бегут мурашки.

— Крайняя.

— Значит, мы должны это беречь.

Киран обхватывает меня рукой за талию.

— Я планирую делать гораздо больше, чем просто беречь.

Я выгибаю бровь.

— Не желаешь пояснить?

Он медленно качает головой.

— Нет. Просто планирую любить тебя каждый день до конца своей жизни.

— Это очень долгосрочное обязательство, — бормочу я после того, как требуется непозволительно много времени, чтобы обрести голос.

— Легко брать на себя обязательства, когда дело касается тебя, — его лицо становится серьезным, даже торжественным, и я невольно напрягаюсь, когда Киран шепчет: — Для меня есть только ты, Лайла. Я понял это уже давно, — он ухмыляется. — Не знаю, заметила ты или нет, но я тобой слегка одержим.

— И что же могло выдать? — дразню я. — Может, книжный шкаф, сделанный своими руками?

Его смех отдается вибрацией в груди.

— Дерзкая, — усмехается он.

Снова опустив голову ему на грудь, пока рука покоится на моей талии, я начинаю обводить пальцем татуировки.

Киран подо мной напрягается.

Я рассматриваю татуировку змеи, обвивающей предплечье и окруженную мелкими замысловатыми узорами. Останавливаюсь на голове змеи, водя пальцем туда-сюда по выпуклому шраму под ней.

— Что она скрывает?

Он внимательно изучает мое лицо.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Я хочу знать о тебе все.

— И плохое тоже?

— Особенно плохое, — шепчу я. — Я хочу принять все, Киран. Я справлюсь, обещаю.

Он замолкает, кадык дергается, а взгляд опускается на предплечье.

— Это конкретное наказание я получил за то, что заведующая поймала меня на кухне: я пытался украсть еду после того, как она посадила меня на голодный паек, — температура в комнате словно падает ниже нуля. — К тому моменту не ел больше двух дней. От голода было физически больно.

Он замолкает, и я понимаю, что плачу, только когда вижу, как слеза падает прямо на голову вытатуированной змеи.

— Она вырвала у меня нож, которым пытался вскрыть замок на кладовой, и вонзила в руку, — он шумно выдыхает. — Пришлось наложить четыре шва.

— И в больнице не задали никаких вопросов? — спрашиваю я, удивляясь мстительной злобе в собственном голосе.

Он качает головой с грустной улыбкой.

— Заведующая была дипломированной медсестрой. Она сама перевязывала и зашивала нас после побоев и наказаний, если раны были слишком глубокими.

Смахнув еще одну слезу, я снова смотрю на его руку. Пальцы медленно скользят дальше и натыкаются на еще один шрам в двух сантиметрах от первого, прямо вдоль тела змеи – круглый и усеянный мелкими точками.

— А это? — спрашиваю я дрожащим голосом.

— Сигарета. Видимо, я убрал листья на заднем дворе не так тщательно, как ей хотелось.

В горле встает болезненный ком; из груди рвется всхлип.

— А этот? — нахожу еще один.

— Хлыст.

Еще один.

— Ее ремень.

И еще.

— Каблук.

Дыхание прерывается; плечи начинают судорожно трястись.

Киран обхватывает меня руками, прижимая к своему обнаженному телу.

— Тссс, — он целует меня в висок. — Вот почему я не хотел...

Я отстраняюсь и умоляюще смотрю ему в глаза, заставляя выслушать:

— Я сказала, что справлюсь, и это правда. Я могу нести тяжесть вместе с тобой, Киран. Могу разделить твою боль и страдания. Но не проси не оплакивать то детство, которого тебя лишили. То, через что ты прошел, – это кромешный ужас, и я хочу прочувствовать каждую каплю ненависти и боли за то, что с тобой сотворила эта чертова дьяволица, — я поднимаю руку к его лицу и большим пальцем стираю слезу, скатившуюся по щеке. — Позволь скорбеть по тому маленькому мальчику, который так и не получил заслуженной любви.