Я молчу какое-то время, давая словам осесть, а затем спрашиваю:

— Ты когда-нибудь заявлял на нее в полицию?

В его глазах проносятся тысячи мыслей, выдавая внутреннюю борьбу.

— Нет.

— Ты все еще можешь это сделать. Ей не место в приюте, Киран. Таких людей нельзя подпускать к детям даже на пушечный выстрел.

— Я знаю, но... — он пожимает плечами. — Всегда казалось, что если я расскажу, приют закроют, и дети останутся на улице.

— С чего ты взял? — мягко спрашиваю я.

Государство наверняка нашло бы замену, но я стараюсь подбирать слова максимально осторожно. Его рефлекторный отказ – прямое следствие годов насилия. Скорее всего, она внушила Кирану страх, который он несет в себе до сих пор, даже не осознавая этого.

Он хмурится.

— Ну, потому что она... потому что...

Я позволяю Кирану побыть наедине со своими мыслями, просто терпеливо жду, даря утешение своим присутствием. Позволяю перебирать пряди волос, заглядывать в мои глаза и видеть там абсолютное принятие, готовность сражаться за него так, как никто и никогда не сражался.

Он слишком долго хранил эти секреты в себе. Я не стану заставлять его делать то, чего не хочет, но буду стоять за него горой.

Шумно выдохнув, Киран крепко зажмуривается, а затем заставляет себя открыть глаза.

— Наверное, какая-то часть меня всегда понимала, что ее издевательства – это не самое страшное.

Я хмурюсь.

— В смысле?

Он нервно теребит мои волосы, нога начинает дергаться.

— Киран? — осторожно зову я.

— Просто... то, что она делала, было не самым страшным из того, что со мной случалось.

Я перестаю дышать.

— А что было самым страшным? — слышу я собственный вопрос, но настолько страшно услышать ответ, что часть моего сердца словно отдаляется, пытаясь защититься от неминуемого смертельного удара.

Киран избегает моего взгляда.

— Я-я не могу. Ты больше не сможешь смотреть на меня по-прежнему. Это... неправильно.

Теперь сердце разбивается по-настоящему.

— Киран, я знаю, кто ты. Ты добрый, умный, талантливый, невероятно милый парень с самой чистой душой, которую когда-либо встречала. Ничто из того, что ты скажешь, не заставит изменить мое мнение.

— Нет, ты не понимаешь. Это... — он сглатывает, и, клянусь, выглядит так, будто его вот-вот стошнит. — Это мерзко, Лайла. Ты будешь думать, что я... грязный.

Я сажусь на колени, нежно беру его за щеки и заставляю посмотреть мне в глаза. Сердце подпрыгивает к горлу, когда я вижу там стоящие слезы.

— Ты не грязный.

Слова звучат мягко, но в них вложена вся убежденность, на которую только способна. Потому что я знаю. Что-то глубоко внутри просто знает. Я не могу этого объяснить, но даже не нужно, чтобы Киран произносил это вслух. И требуются все силы, чтобы меня не вырвало.

— О-он, эм... мамин... ее друг... — слова обрываются, он резко садится, внезапно начав задыхаться. Хватается за грудь, рука дрожит.

Из-за этого движения плед падает. Я торопливо укрываю его снова, понимая, что быть обнаженным и уязвимым в такой момент – это последнее, что Кирану нужно.

Я зарываюсь пальцами в его волосы у основания шеи, чувствуя испарину на коже.

— Вдох на четыре счета, милый. Глубокий вдох, просто дыши вместе со мной. Все хорошо, теперь ты в безопасности.

Он мотает головой, отчаянно моргая. И от того дикого ужаса, что искажает его лицо, по щекам катятся слезы, хотя я знаю, что должна быть сильной.

Прочистив горло, я снова прошу:

— Через нос, милый, вот так. Раз, два, три, четыре, задержи, — я задерживаю дыхание вместе с ним, не разрывая зрительного контакта, а затем медленно выдыхаю; Киран повторяет за мной.

— О-он...

Теперь уже я качаю головой, понимая, что Киран, возможно, никогда не сможет произнести эти слова вслух, не задохнувшись от паники.

— Все хорошо, милый, — шепчу я, успокаивающе поглаживая его шею большим пальцем. — Тебе не нужно ничего говорить, Киран. Я знаю, — делаю вместе с ним судорожный вдох, позволяя увидеть ту абсолютную, сокрушительную боль, что разрывает меня на части, и повторяю: — Я знаю.

Вот почему Киран так остро отреагировал на несправедливость в деле Эмми – на несправедливость по отношению ко всем жертвам.

Потому что правосудие вершится слишком редко.

А даже когда вершится, искалеченные люди все равно остаются парализованными страхом и травмой, потому что чудовищные преступления навсегда и необратимо меняют их психику.

Никакое правосудие не способно стереть то, что было сделано.

Слезы непрерывным потоком катятся по щекам Кирана. Он кивает, умоляя одними глазами услышать все то, что хочет сказать, но физически не может. Наклонившись вперед, он прижимается лбом к моему лбу и делает глубокий вдох, сжимая уже не свою грудь, а мою руку.

— Вот так, Киран. Продолжай дышать, милый. Я с тобой.



Проходит тридцать минут, прежде чем Киран снова может говорить.

— Это часто случается? — спрашиваю я, протягивая ему стакан воды. Теперь он одет в самую любимую и уютную домашнюю одежду. Я знала: как только Киран начнет более-менее нормально дышать, ему жизненно необходимо будет почувствовать себя в максимальной безопасности и комфорте.

Я еще никогда не видела человека, который был бы так благодарен за спортивки и худи.

— В школьные годы постоянно. Я думал, что научился с этим справляться, но недавно они начались снова.

— Из-за Эмми?

Он покачивает головой.

— И да, и нет. В смысле, очевидно, все то, через что прошла Эмми, стало мощным триггером, поднявшим со дна кучу собственных воспоминаний. Но при этом было каким-то катарсисом – давать ей все то, чего сам отчаянно хотел в детстве, — он тяжело вздыхает, избегая взгляда. — Но если честно, большинство этого дерьма всплыло потому, что я чувствовал себя недостаточно хорошим.

Вина обрушивается на меня бетонной плитой.

— Киран, ты более чем хорош. То, что я отталкивала, никогда не было связано с тобой. Я просто боялась втянуть тебя во все это, потому что не заслуживаешь тащить мой багаж.

— Багаж? Лайла, у тебя нет никакого багажа.

— Ты узнаешь меня в тот период, когда стало лучше. Но это не значит, что у меня больше нет волчанки. Она будет всегда, и встречаться с человеком с таким диагнозом – это жизнь на пороховой бочке. Я не хотела обрекать тебя на это.

Киран ставит стакан и берет меня за руки.

— Значит, будем кататься на пороховой бочке вместе. Рядом с каждым сиденьем на американских горках есть второе, свободное.

Я фыркаю от его странной аналогии, но искренняя улыбка заставляет меня рассмеяться.

— Что ж, приятно знать, что у меня есть напарник для горок.

— На всю жизнь.

Мои щеки вспыхивают.

Запустив пальцы в волосы, Киран вздыхает.

— Насчет заведующей... Кажется, я должен объяснить, почему не заявил на нее. Если честно, тот факт, что промолчал, преследует меня каждый божий день. Ведь я ничем не лучше. Я знал, что когда уйду, издевательства продолжатся, и позволил этому случиться.

— Ты был не единственным, кто молчал, Киран, — шепчу я.

Он кивает, взгляд становится отсутствующим.

— Она... — его тихий, робкий голос разбивает сердце. — Она говорила, что если я расскажу... если кто-нибудь расскажет, то мы окажемся на улице. Говорила, что мы никому не нужны, что нас никто не любит, и этот приют – все, что у нас есть, — он закрывает глаза и болезненно кривится. — Я запер это так глубоко внутри, что даже забыл причину, по которой никому ничего и не рассказал, — он мотает головой. — Следовало сказать кому-нибудь раньше. Я должен был что-то сделать. Сколько детей...

Заметив, как к нему снова подступает паника, я нежно беру Кирана за щеки.

— Милый, посмотри на меня.

Он резко распахивает глаза.

— Насильница – она. Вина за ту боль, которую она причинила тебе и другим, лежит исключительно на ней, — его губы приоткрываются, но я не даю вставить ни слова. — Над тобой издевались годами, Киран. Стряхнуть это и дать отпор невероятно сложно. Большинство жертв вообще никогда не сталкиваются лицом к лицу со своими мучителями, и не должны этого делать. Школа, другие родители – взрослые в твоей жизни должны были заметить тревожные сигналы и помочь.