Третий, попытавшийся ударить молниеносного убийцу, был взят в стальной захват. Чужак, резко вывернув, сломал вех-кунгу руку и погрузил черное лезвие своего клинка в грудь воина.

Два вех-кунга обрушились на захватчика, спрыгнув с хрустальных шпилей. Но незнакомец развернулся, едва услышав бульканье их боевого клича. Черный меч пронесся сквозь лунный свет, и отравленный дым струился за ним.

Кличи превратились в булькающие стоны, когда демоническая сталь разрезала воинов прямо в прыжке, разбросав их останки по песку. Чужак снова развернулся и набросился на воинов, которые решили воспользоваться гибелью соплеменников как отвлекающим маневром. Крики огласили ночь, когда их ноги отрезали от тел, а руки вырывали из суставов. Крики смолки, когда по песку покатились их головы. Несколько ржавых мечей все же достали до темной брони, но тщетно пытались найти слабое место в непроницаемой кольчуге. Мечи либо ломались об нее, либо застревали и вырывались из рук владельцев. Безоружные, ошеломленные воины попятились, сломанные мечи выпали из онемевших рук. Теперь им оставалось надеяться только на милосердие чужака.

Которого он не проявил. Предсмертные хрипы воинов вех-кунгов слились в жуткий хор, разбитый эхом о мерцающие шпили и растворившийся в ночном ветре. Закованный в броню убийца прошел сквозь поле бойни, словно режущая машина, не щадя никого на своем пути. Огромный волкоящер бился рядом с хозяином, добавив расправе первобытной жестокости.

Когда последний вех-кунг упал, чудовище запрокинуло голову, и его массивное тело содрогнулось, когда громовой вопль триумфа эхом разнесся по пустыне.

Шагая среди мертвых по вязкому болоту, в которое превратилась стеклянная долина, одинокий убийца не наслаждался этой резней. В его движениях было что-то выжидающее, задумчивое, как у пантеры, караулящей добычу.

Снова и снова он кружил по месту резни, не обращая внимания на умирающих, устилавших землю, ожидая того, за чьей головой он пришел.

Внезапно чужак замер. Он отвернулся от поля боя, его взгляд сверлил тени между хрустальными шпилями. Долго смотрел он на черную долину, пока из мрака медленно выползали звуки: хруст песка под тяжелой поступью марширующих ног. Гнилостное зеленоватое свечение добавилось к серебристому мерцанию пустыни, тошнотворный свет, который, падая на грани шпилей, заставлял их дымиться В болотном свете медленно проявились очертания — огромный паланкин из костей и сухожилий, плывущий на плечах десятков тощих спотыкающихся фигур.

Мало-помалу чужак разглядел, что носильщиками были молодые люди, но их прокаженная плоть была истерзана язвами чумы и гангрены. Они смотрели на него холодными, лихорадочными глазами, глубоко запавшими в глазницы обтянутых сухой кожей черепов. По сторонам паланкина, над головами несчастных тлели и дымились проржавевшие жаровни, испуская тлетворный свет. Греясь в этом сиянии, на мягком сиденье паланкина распростерлась гноящаяся туша, больше похожая на жабу, чем на человека.

Бледная плоть существа ничем не была покрыта, если не считать омываемых звездным светом рубцов, фурункулов и язв. Вся эта огромная колышущаяся масса была отмечена тысячами крошечных оспин, сочащихся слизью и гноем. Безволосая и оплывшая голова существа повернулась к незнакомцу и одарила его улыбкой.

Почти рассеянно туша подняла пухлую руку к огромным рогам, выпирающим из морды, и стянула полоску разлагающегося мяса, насаженного на них. Язык цвета болотной воды высунулся из жуткой пасти твари, выбирая личинок из гнилого мяса своим отдельным крошечным ртом.

— Ты убил моих охотников, — сказало разбухшее существо, и звук с хрипом вырвался из ожиревших легких, похожий на шум фонтана из дыхала ныряющего кита. — Ты убил моих воинов, — произнес он, стряхивая личинку со щеки. — Ты вторгся в мои земли, посвященные великому богу-падальщику.

В жизнерадостном бульканье не было и намека на гнев, лишь приглушенное веселье. Паланкин заскрипел, и носильщики напряглись, когда существо наклонилось вперед, чтобы темные впадины глаз сосредоточились на одиноком воине. Надменная улыбка невероятно широко расплылась по дряблому лицу.

— Совсем один. Рукоплещу твоей безумной дерзости.

Толстые ладони твари зашлепали друг о друга, как куски сырой говядины.

— Как тебя зовут, безумец? Бог-падальщик будет доволен, когда я предложу ему твою плоть.

Незнакомец стоял молча, мрачная тень на поле кровавой бойни. Жирная щека вождя раздраженно дернулась. Он нашел невежливое молчание чужака куда более разочаровывающим, нежели гибель своих приспешников, вторжение в его земли или хулу на своего бога. Он облизал еще одну полоску мяса и медленно перетек на спинку своего трона.

— Я Бледа Коронованный Падальщик, — объявила громада, отрыгнув слизь. — Кан вех-кунгов, Повелитель Зеркальной пустыни, Избранный бога-падальщика, Сосуд Божественного Разложения.

Гротескный вождь переместил свою огромную массу, и дряблые руки сомкнулись вокруг странного оружия, свисающего с подлокотника трона. Это были отрезки металлического стержня, соединенные ржавыми звеньями цепи. Каждый из семи прутьев был изъеден коррозией, осквернен разложением и влажно блестел от какого-то внутреннего тления.

— Это мой Цеп Семидесяти Язв, — произнес Бледа, похотливо поглаживая оружие. — Ни один человек еще не устоял против него. Я снова спрашиваю: кто ты и откуда пришел? Неужели вааны осмелились на такую глупость? Или сулы? Уж не цаваги ли сошли с ума? Какое племя толкнуло тебя на это безумие, ибо я хочу помянуть их в своих молитвах Могучему Нейглену!

Чужак в маске-черепе покачал головой, глядя на расплывающуюся тушу Бледы.

— Стальной дождь падет, чтобы очистить скверну кровью и ужасом, — проскрежетал его голос, и меч выскользнул из ножен.

На мгновение страх вспыхнул в злобных глазах Бледы, когда он услышал потусторонний голос незнакомца и вжался в трон, увидев, как воин шагнул вперед. По маслянистой коже рук прошла рябь, когда Бледа в тревоге обнял ладонями свое горло. Он почувствовал под пальцами оспины-руны Нейглена. Прикосновение к своему недугу успокоило его. Разве он не был избранником бога? Разве сила Нейглена не струилась в нем?

Смех Бледы заклокотал в глубине его искаженного тела — Тогда умри безымянным, дурак, — прокаркал кан.

Словно морской слон, барахтающийся на берегу, он всколыхнулся с трона и вразвалку спустился по семи ступеням, ведущим с паланкина. Земля, казалось, содрогнулась под ним, когда ноги погрузились в песок. Рабы Бледы оставили тяжелый паланкин и образовали прокаженное кольцо вокруг своего вождя.

— Ты говоришь о дожде, крови и ужасе? Ты носишь руну-череп Кхорна? Глупец! Это пустыня, где не было дождя со времен Тейогтея! Кровь и ужас? Здесь они исходят лишь от одного человека — Бледы из вех-кунгов! Это священная земля Нейглена, где Кровавый Бог не имеет доли!

Голос Бледы хрипел от ярости, когда он выплевывал слова на песок. Он закрутил священным цепом в воздухе, и ветер, поднятый стальными стержнями, зажужжал, как рой мух.

— Я — Сосуд Божественного Разложения, — прохрипел кан. — Узри мощь бога-падальщика!

Взмахнув рукой, кан шлепнул ладонью по одному из прокаженных рабов. Человек мгновенно рухнул на землю со стоном и задергался. Кожа сползла с его костей, а плоть потемнела. Огромный рог из искривленной кости вырвался у раба из центра лба, глаза соскользнули по вискам и слились в один отвратительный шар на макушке. Пальцы удлинились, превратившись в когти, а распухшие гнилые органы вывалились сквозь кожу. Из раззявленной пасти выступили огромные клыки. Похожий на меч нарост выползал из бока раба, пока наконец не отломился от тела под собственным весом.

Раб со стоном поднялся, его вырвало, когда он наклонился, чтобы поднять клинок, который вырос из его тела. Когда он снова встал, когти были плотно сжаты на рукояти костяного изъеденного меча, с лезвия которого осыпалась короста.

Бледа рассмеялся, глядя, как его раба поглощает божественная гниль Нейглена, как смертную плоть пожирает демоническая сущность, которой его заразил кан. Чумной носильщик снова застонал, а затем заковылял к дерзкому чужаку. Новый взрыв влажного смеха Бледы, шлепок по следующему рабу.