— Ты обещал повернуть время вспять и открыть проход между днями! Ты поклялся отправить меня назад в Виннскор, в день, когда Кровавый Зверь напал на мою деревню! В этот раз я смогу спасти свою деревню! Смогу спасти Асту, Спьялла и всех остальных, чтобы они не приходили в эту яму смерти и ужаса! Я могу изменить все это!

Ис’нитзилик приблизился к Эйнару. Огромная тень демона упала на него, и по коже норса поползла волна отвратительных изменений. Несмотря на терзающую его муку, Эйнар не сводил глаз с демона. Серповидный клюв существа скривился в немыслимой улыбке.

— Как это похоже на смертного — быть одержимым такими мечтами. Такую шутку оценит даже вечный. — Насмешливый хохот демона заставил все разбитое тело Эйнара содрогнуться. — Будь по-твоему, Эйнар Сигданссон, я сдержу свое обещание.

Когтистая рука демона потянулась к Эйнару, из центра огромной ладони вырвался мерцающий свет…

Эйнар издал дикий воинственный крик и бросился на зверя. Его топор вонзился в одно из щупалец, которым размахивала погань, и отсек его от туши. Похожая на мачту колонна плоти рухнула на землю, едва не придавив разъяренного воина. На его глазах она распалась в кровавую жижу. Зверь закашлялся и захрипел, что, как надеялся Эйнар, означало, что он испытывает боль, и замахнулся на норса одной из своих огромных лап. Эйнар увернулся и рубанул по пронесшейся мимо уродливой конечности, лезвие его топора вонзилось в тыльную сторону лапы. Зверь опять закашлялся и атаковал снова, на этот раз — парой щупалец. Выжимая из тела всю доступную ему скорость, воин заплясал между конечностями. Тварь попятилась, с ее клыкастой морды капала кровь.

— Иди за мной, ты, мерзкий кровавый червяк! — крикнул Эйнар. — Я тот, кто тебе нужен!

Монстр ударил Эйнара похожей на лапу пантеры конечностью, но Эйнар отскочил назад. Он ждал, когда тварь последует за ним. На миг множество глаз монстра уставилось на него. Прошло мгновение. Монстр повернул гибкую, словно хобот, шею и сомкнул челюсти на еще дышащем теле Рафна. Ошеломленный Эйнар с ужасом смотрел, как зверь двинулся через двор в сторону воинов, собравшихся на другом конце деревни.

С отчаянным криком Эйнар метнулся через двор и бросился на зверя. Он принялся рубить покрытую слизью спину, с бешеной скоростью нанося удары по спекшейся крови, покрывающей кожу. На него с шипением брызнула кровь, но он продолжал рубить. Горящая кровь обжигала руки, и кожа сходила с них полосами, но он не выпускал из рук топор. Он видел кричащие, обвиняющие лица своих родичей и соседей, плененных в крови зверя.

Сквозь кровь, заливающую глаза, сквозь туман безумия и ярости Эйнар видел свое прошлое, себя, сражающегося с Кровавым Зверем. Он пытался удержать монстра, остановить его смертоносные когти, но усилия его были тщетны, как и попытки развернуть зверя, направившегося в сторону деревни. Он был всего лишь еще одной душой среди многих, заключенных в теле Кровавого Зверя, одним из голосов вопящего сонма страдальцев, что пытались управлять бесформенной тушей чудовища. Злоба, ненависть и ярость остальных были слишком сильны, чтобы с ними справиться, брошенные против Эйнара легионы были слишком велики, чтобы победить. Он мог лишь наблюдать за развитием событий, которые так яростно пытался изменить. Он изо всех сил вжался в тушу Кровавого Зверя, чтобы предупредить себя-прошлого, предупредить Эйнара о предательстве надежд и лживых обещаниях демонов. Эйнар ощутил, как плоть Кровавого Зверя запузырилась и изменилась, кровавая шкура превратилась в грубое подобие его собственных черт. Из глаз его хлынули кровавые слезы, губы задвигались, безмолвно выкрикивая предупреждения себе прошлому в отчаянной попытке заставить его отступиться, пока не станет слишком поздно.

Эйнар вонзил лезвие топора в шкуру Кровавого Зверя. Из раны фонтаном вырвалась кровь, обжигающим потоком обдав воина. Стиснув зубы от боли, норс занес топор для следующего удара.

Он замер на миг, завороженный вопящим лицом, возникшим в ране монстра. То было его собственное лицо, охваченное невыразимой мукой, кричащее в нескончаемой агонии.

Эйнар оторвал взгляд от вопящей души и заставил себя снова вонзить топор в мерзкую плоть Кровавого Зверя. Он не видел кровавых слез, текущих из глаз крошечного лица, когда проклятие поглотило его последнюю хрупкую надежду.

Кружа высоко в небе, тощий черный орел с увлеченным клекотом наблюдал за бойней в Виннскоре. В окровавленных когтях орел сжимал все еще бьющееся, живое сердце. Его хохот слетел вниз, к побоищу, и эти насмешливые звуки были подобны огненному ливню. Кровавый Зверь поднял свой уродливый хобот, пытаясь разглядеть источник столь едкого внимания. Орел снова рассмеялся и улетел во мрак, предоставив деревню и ее будущего спасителя собственной судьбе. Демон медленно растаял в усыпанном звездами небе, возвращаясь в свою ужасную реальность, чтобы принести хозяину добычу.

Над долиной плыл густой запах крови и смерти. Багровый свет озарял небо, превратив полуденное солнце в уголек, тлеющий за неестественной дымкой. С багровых небес доносилось карканье падальщиков, похожее на нетерпеливую перекличку демонов. Птицы нарезали круги в ожидании, не снижаясь и не улетая. Зловоние смерти заставило их покинуть свои загаженные гнездовища и прилететь сюда в надежде набить свои утробы ужасной пищей.

На невысоком холме, представлявшем собой груду расколотых камней, сброшенных со скалистой гряды над долиной, стоял человек. Подобно падальщикам, он ждал. Ждал, когда затихнет лязг боевой стали и умолкнут стоны умирающих. Но в отличие от птиц он не терзался голодом. Он не был падальщиком, не был трусливым шакалом, подбирающим объедки за истинными хищниками. Человек излучал гордость, чуждую падальщикам и упырям. Он стоял, выпрямившись во весь свой немалый рост, его тело бугрилось железными узлами, широкая грудь мерно вздымалась. Черненый доспех из лакированной кости и выдубленной кожи облекал могучее тело воина, грива черных заплетенных волос ниспадала из-под шлема с золоченым забралом, над которым в багряное небо устремлялось множество шипов.

Корона, венчающая шлем с маской демона, была создана из рубина, украшена нефритом и обсидианом. Она представляла собой нечто большее, чем дикарское украшение, приличествующее хвастливому вожаку варваров. Это был подлинный талисман могущества, свидетельство власти и мощи. Это был царский геральдический знак, и каждый шип венца символизировал врага, низвергнутого мечом его владельца.

Ходили слухи, что не смертные руки создавали эту корону, что она пришла из царства богов, и всякий раз, когда под мечом венценосца падал новый враг, не ремесленник пополнял ряд шипов, но сама корона выращивала еще один кроваво-красный отросток, увековечивая деяние.

Ужас перед Кровавой короной летел по Тенеземью, о ней с опаской перешептывались в племенах всадников-хунгов, кочевников-курган и боевых гуртах зверолюдов. Имя носящего корону стало проклятием в языках дюжины рас: каган Тейогтей, «славный царь» цавагов. В отличие от каганов, которые когда-то возглавляли воинства гонгов, врывавшихся в Тенеземье ради резни и грабежа, Тейогтей не увел свою орду обратно в запретные просторы Пустошей Хаоса. Царь остался, а вместе с ним и цаваги, самое свирепое племя, когда-либо выходившее из забытого царства тонгов.

За оскаленным забралом шлема глаза Тейогтея были задумчиво прикрыты. Он снова видел кровавый сон, который привел его из Пустошей в земли, где дыхание богов ощущалось скорее как спокойный ветерок, нежели изменяющий все на своем пути смерч. Здесь затуманился кровавый сон, позабылись обеты и договоры. Здесь ковалась не мечта о бесконечной бойне, а видение вечной империи, отлитое в железе неукротимой воли Тейогтея. Своей силой, своей волей Тейогтей покорил равнины и сковал степи цепями ужаса. Теперь ему присягали на верность не только тонги, но и племена курган, хунгов и зверолюдов.