Дорго обнаружил, что трон отца вместо гибких цавагских девушек окружают мрачные мужчины. Тогмол, чемпион кагана и величайший воин племени, стоял по левую руку Хутги, держа в мускулистых руках цзи с серповидным клинком. Чемпион был на голову выше Дорго, его борода заплеталась в замысловатые кольца, а щеки покрывали глубокие шрамы в знак свершенных деяний. Лоб Тогмола был покрыт костистой щетиной, словно безумной порослью молодых рогов. Еще одна причудливая метка богов.

Рядом с Тогмолом стоял Уладжан, жилистый охотник, возглавлявший отряд, который встретил Дорго в Блуждающих землях. Он казался карликом рядом с громадным воином, как лиса рядом с волком.

Голова Уладжана была выбрита наголо, даже прядь на макушке срезана. Он был в трауре по своей жене, которую боги забрали, когда прошлой весной подарили ему сына. Охотник был глубоко предан этой женщине, одной из дочерей Тогмола, и не выказывал ни малейшего намека на то, что его печаль отступила. Дряблое червеобразное щупальце служившее Уладжану рукой, плотно обвивалось вокруг амулета, который он носил на шее, — мешочек с локоном волос его покойной жены. Другая рука охотника, нормальная, сжимала длинное копье из мамонтовой кости с железным наконечником.

Справа от трона, прислонившись к подлокотнику кресла кагана, сидел высохший старик — верховный шаман Йорул, чье тощее тело было почти полностью скрыто под кожаной одеждой и капюшоном из мамонтовой шкуры. Морщинистое лицо с острыми, похожими на волчьи клыки зубами ухмылялось в тени капюшона, седые бакенбарды торчали неряшливыми клочками из морщинистых складок, избороздивших левую половину лица шамана. Маленький стержень из кости был втиснут между складками, не давая им полностью закрыть левый глаз Йорула.

Глаза у шамана были разные: один янтарного цвета, другой — словно маленькая ямка нефритового огня. Выражение лица Йорула, которое могла изобразить правая половина его лица, было серьезным и торжественным.

— Вот этот, — прорычал Хутга гулким голосом, указывая широкой рукой на Уладжана, — говорит, что ты один вернулся с Зыбучих холмов.

Заявление вождя заставило Уладжана покраснеть, и охотник старался не встречаться взглядом с Дорго.

— Он говорит, на вас напали мухаки. На тебя напал зар Лок. Этот пес говорит, что всех охотников, что были с тобой, даже боевого мамонта, убили Лок и его низкие шакалы.

Каждое его слово хлестало Дорго, словно кнутом, презрение в голосе отца жестоко било по его достоинству. Каждое слово ранило, и он чувствовал, как закипает его гнев. Руки сжались в кулаки, когда он взглянул в источающие презрение глаза Хутги.

— Я ничего не могу поделать с тем, что сказал тебе Уладжан, так же как и с тем, что ты не хочешь признавать правду, когда слышишь ее! — выплюнул он.

Тон воина наполнил взгляд кагана ядом. Мускулы Хутги напряглись, лицо задрожало от еле сдерживаемой ярости. Мгновение спустя сдержанность ему окончательно изменила. Хутга вскочил на ноги, сбросив тяжелые шкуры на пол. Он ткнул в Дорго пальцем, словно клинком.

— Достаточно того, что мой сын показал себя трусом! — взревел каган. — То, что он еще и лжец, — это больший позор, чем я могу вынести!

Дорго ощетинился от этого обвинения и хмуро посмотрел на Уладжана, прежде чем снова обратить внимание на разъяренного вождя.

— Если тебе рассказали эту историю так же, как я рассказал ее людям, что нашли меня в Блуждающих землях, то в ней нет лжи!

Хутга с отвращением фыркнул, откидываясь на спинку трона.

— В конце концов у тебя есть мужество настаивать на лжи, когда ты стоишь в зале своего кагана! Жаль, что твоя храбрость не проявилась, когда твоих сородичей убивали мухаки!

Дрожа от ярости, Дорго шагнул к трону.

— Они были уже мертвы, когда я спасся, — прорычал он. — Я больше ничего не мог для них сделать. И у меня не было ни единого шанса отомстить.

— Да! — взревел Хутга. — Безымянный воин, явившийся из ниоткуда, чтобы поразить мухаков! — Взгляд кагана впился в глаза Дорго. — Ты смеешь твердить эту нелепую выдумку? Один человек против отряда мухаков! Ты смеешь утверждать, что видел именно это?

— Я могу лишь рассказать тебе, что произошло, — огрызнулся Дорго.

Хутга с отвращением покачал головой.

— Твоя ложь переходит все границы, щенок! У тебя хватает наглости заявлять, что этот незнакомец, некий воин в багровых доспехах, сражался с Локом и убил его! Ни один из восьми вождей не смог бы убить Лока в бою, а у тебя хватает наглости сказать мне, что какой-то одинокий чужак убил его и забрал голову?

Дорго молчал, чувствуя, как гнев отца подпитывает его гнев. Он почувствовал, как рана на руке начала кровоточить, когда напряжение в мышцах разорвало повязку колдуна.

— Убери эту собаку с глаз моих, — прошипел Хутга Тогмолу. — Привяжи его в дымном доме до тех пор, пока он не захочет рассказать мне, что случилось на самом деле!

Он отвернулся от Дорго, свирепо глядя на Уладжана.

— Собери лучших разведчиков из цавагов, — сказал он охотнику. — Ступай с ними на территорию мухаков и возьми там пленника. Если истина не желает иметь дела с кривым языком этого щенка, тогда, может быть, кургане произнесут ее вместо него!

Дорго стряхнул руку Тогмола с плеча, и воин повел его прочь. Он бросил последний, полный ненависти взгляд на отца, но Хутга уже отвернулся от него. Каган совещался с Йорулом, склонив голову к закрытому капюшоном лицу шамана. Дорго не мог видеть, какие эмоции отразились на мрачном лице Йорула, но нельзя было ошибиться в выражении, которое сменило гнев на лице Хутги.

Впервые на своей памяти Дорго увидел страх в глазах отца.

Пустыня сияла, словно огромный шар серебряного огня, преображая свет луны и звезд в волшебный мерцающий ковер до горизонта. Огромные хрустальные шпили, высокие, как горные пики, и острые, как ножи, царапали небо, их гладкая стеклянная поверхность светилась в темноте. Не будучи порождением чьих-либо рук, шпили имели больше родства с деревьями, нежели скалами: подчиняясь смене времен года, весной они выпускали зубчатую поросль, которая медленно сползала по поверхности под собственным весом, оставляя на шпиле новый блистающий слой. Шпили вздымались по краям огромной чашеобразной впадины, ложе которой было усеяно мерцающей пылью, оставленной упавшими кристаллами, насыщавшими землю слоем похожего на прозрачный песок праха.

Ни одно дерево или куст, ни самый отчаянный сорняк или выносливый кактус не росли в чаше под шпилями. Ни одно растение не могло укорениться в этой стеклянной почве, и ничто не могло вынести ужасной жары, которая наполняла впадину, когда на нее падал солнечный свет, многократно усиленный и отраженный кристаллическими пиками.

И все же в Зеркальной пустыне имелась жизнь, искаженная и отвратительная. В пещерах глубоко под раскаленным стеклянным песком ползали живые существа, прячась от ненавистного дня. В прохладе ночи, когда кристаллы не много остывали от впитанного за день солнца, эти существа покидали свои норы, выходя на поверхность пусть чтобы охотиться и убивать. Ночные твари были странными и отвратительными на вид, ужасными по форме, но самыми мерзкими среди них были те, что сохранили остатки человеческого облика.

Их норы под слоями осколков и песка были немногим лучше звериных: туннели, пробитые в земле с помощью самых примитивных орудий. Кости и мусор отмечали входы отвратительная вонь обитателей просачивалась на поверхность с ядовитыми парами.

Ни одно живое существо не казалось пустынным обитателям негодным в пищу: панцири сороконожек и бродячих пауков смешивались в мусорных кучах со скелетами крыс, трупами людей и подобных им созданий. Последние свидетельствовали об аппетитах иного рода.

Плоть мертвецов была изрезана, обожжена, а органы вырваны еще при жизни — свидетельство жертвоприношения в унизительном ритуале поклонения Нейглену, ненавистному богу-падальщику, которого почитали хунги. Как бы ни был велик голод, никто, кроме разжиревших демонических мух, не питался останками принесенных в жертву, даже самые голодные из стервятников избегали тел, отмеченных уродливой оспиной-руной Чумного бога.