Хутга сидел в тишине своей юрты, глядя на древнее оружие, лежащее у него на коленях. Цзи передавался среди каганов цавагов на протяжении веков. Это был знак их власти, свидетельство их способности править цавагами. Он чувствовал тяжесть прожитых лет, проводя пальцами по лезвию, подобному молодой луне, и рукояти слоновой кости. Он почти слышал эхо голосов своих отцов и их отцов, возвращаясь к истокам своего народа. Могучее оружие было частью кагана, более важной, чем его собственная кожа, более важной, чем его собственная кровь.

Вождь вздохнул, когда эта мысль пришла ему в голову и пронзила сомнением и разочарованием. Он был жесток к своему сыну, делая все возможное, чтобы тот стал сильным и гордым, истинным воином гонгов, человеком, достойным править, когда наконец истечет время Хутги. Но как бы жесток он ни был с Дорго, как бы ни испытывал пределы мальчика, Хутга всегда чувствовал, что его народ нуждается в большем.

Он подумал, что, может быть, он слишком сильно давил Дорго, возлагал на него неоправданные надежды. Он был так суров к мальчику, потому что беспокоился о его будущем, о его способности возглавить племя или потому что боялся, что любовь к сыну смягчит его суждения и поставит на трон цавагов человека, неспособного править? Испытывал ли он Тогмола и других, не принадлежащих к eго крови, хотя бы наполовину так сурово?

Хутга покачал головой. Теперь это уже не имело значения. Своей трусостью и ложью Дорго доказал, что он не достоин. Если бы он пал в битве с Локом, отец оплакал бы его. Но его позорное возвращение и низкая ложь из его уст, словно от какого-нибудь бесчестного хунга, это был больше, чем Хутга мог вынести.

Когда Уладжан и его разведчики вернутся с правдой, будет кончено. Дорго отрежут язык за то, что он посмел солгать, мальчик будет изгнан из племени. Каган не питал иллюзий относительно того, что означает изгнание: медленная одинокая смерть в диких землях, если Дорго не станет жертвой какого-нибудь из соседних племен. Какая из этих смертей была хуже — спорный вопрос.

И все же трусость и ложь мальчика не заслуживали лучшей участи, несмотря на то что он был сыном кагана.

Но что, если он сказал правду? Что, если он видел, как некий чужак из-за пределов владений убил Лока?

Хутга пристально смотрел на клинок своего цзи, глядя сквозь острый край в туманные дни легенд, когда меч был выкован Тейогтеем. Никто из других вождей не смог бы убить Лока.

Во владениях царило равновесие, какая-то капризная сила не позволяла племенам уничтожать друг друга. Каждый из восьми вождей был сам по себе могущественным воином, но ни один не был сильнее другого, и никто не мог одолеть любого из соперников. Их сильные и слабые стороны находились в строгом равновесии, баланс сил был слишком отточен, чтобы один военачальник мог посягнуть на другого.

Однако Дорго сказал, что убийца Лока не был другим вождем. Это заставило Хутгу задуматься. Никогда за всю историю этой земли чужак не мог сравниться с вождем.

Древние саги упоминали лишь одно существо, способное на такое. Задумавшись об этой возможности, Хутга почувствовал, как холод сильнее сковал его тело.

Полог шатра кагана откинулся в сторону, и в поле зрения показалось изуродованное тело Йорула. Шаман поклонился, выражая почтение своему господину.

— Разведчики вернулись, — сказал Йорул. — Они захватили одного из мухаков.

Слушая шамана, Хутга заметил затравленное выражение в его разномастных глазах. Лицо кагана снова стало непроницаемым, вождь прогнал с него все следы сомнения. Неразумно проявлять слабость даже перед старым шаманом.

— Его доставили на место допросов?

Йорул кивнул, мрачная улыбка растянула его губы.

— Мухак будет говорить, когда ты прикажешь ему говорить. В конце концов, он всего лишь человек.

Хутга поднялся с трона, приглаживая усы.

— Тогда давай поговорим с ним, — сказал он шаману.

Ради жизни своего сына Хутга надеялся, что пленник подтвердит рассказ Дорго. Ради блага своего народа он молился, чтобы все сказанное Дорго оказалось ложью.

Пленный мухак был распластан на деревянном помосте, руки и ноги разведены в стороны и прикованы цепями к углам плахи. Все, что он мог, — это кричать. Кургане славились своей выносливостью, а мухаки были крепкими даже по беспощадным меркам своего дикого племени, но все смертное имело предел прочности, и час, когда душа и разум наконец сдаются перед болью и страхом, наступал неизбежно. Когда эта точка оказывалась достигнута, не оставалось никакой тайны, которая не выходила бы на свет.

Хутга видел, как мышцы мухака дрожат и корчатся под кожей, когда кровососы, которых Йорул посадил в раны курганина, прогрызают плоть, зарываясь во влажную темноту, где можно будет отложить яйца.

Лицо кагана оставалось спокойным, и попытки пленника вырваться не производили на него никакого впечатления. Цепи удержат любого даже из этой крепкой породы. Такими же оковами удерживали молодых мамонтов подле матерей, когда племя снималось с места. С ними не справится даже самый могучий курганин.

Хутга отвел глаза от лица вопящего пленника и посмотрел на Котагира, который кружил вокруг платформы. Старый цаваг держал в обветренной руке жезл из слоновой кости, направляя огромного зверя, который двигался вместе с ним, следуя за каждым его шагом, словно это была его тень.

Громадная туша Бару заслоняла свет, когда он тяжело шествовал вокруг платформы, плаха вздрагивала при каждом шаге мамонта. Самый старый и мудрый из стада, Бару понимал команды, которые выкрикивал Котагир, почти как человек. Мамонт оброс блестящей серой шерстью, похожие на столбы ноги были покрыты старыми струпьями и синяками, длинный хобот на конце разделялся на четыре отдельных, похожих на беззубые пасти носа. В выпуклых, обрамленных жесткими ресницами глазах Бару светился недобрый ум.

Глядя в эти глаза, Хутга знал, что зверь полностью осознает разрушение, о котором просил его хозяин.

Мухак издал очередной отчаянный крик, когда Котагир и Бару приблизились к нему. Его тело — или то, что от него еще осталось, — корчилось в оковах. Его левая нога превратилась в смятое месиво, глубоко вдавленное в дерево. Пленник уставился на искалеченную конечность, слезы текли у него его глаз. Затем он снова уставился в ужасе на Котагира и мамонта.

Бару повернулся, старый цаваг поднял стрекало из слоновой кости. В ответ гигантское животное подняло переднюю ногу. Пленник сопротивлялся, отчаянно пытаясь прижать руку к телу. Но цепи были слишком крепкими. Морщинистое лицо Котагира расплылось в уродливой ухмылке. Быстрым движением он направил стрекало вниз. В тот же миг Бару опустил огромную ногу на плаху.

Когда рука мухака была растоптана в кровавую кашу, крик стал еще громче.

Хутга жестом велел Котагиру сделать перерыв и подошел к рыдающему пленнику. Мухак утратил все, что было в нем от воина, осталась лишь вопящая от боли плоть. Пришло время задавать вопросы. Теперь он не услышит от этого человека ничего, кроме правды, а если нет… Каган оглянулся и увидел, что Котагир поставил Бару возле другой руки пленника.

— Ты войдешь в Охотничьи чертоги переломанным и искалеченным, — сказал каган пленнику, кивнув на кровоточащее месиво, оставшееся от руки, когда-то державшей щит. — Псов Кровавого Бога позабавит этакое убожество, — сплюнул Хутга. — Но прежде ты расскажешь мне, что случилось в Зыбучих холмах!

Мухак пристально посмотрел на Хутгу, отчаяние в его взгляде было сильнее боли.

— Что же мне сказать такого, чего еще не слышали твои заплывшие жиром цавагские уши? Хутга Железное Брюхо, я рассказал тебе все, что видел собственными глазами! — Голос курганина превратился в ожесточенное рычание: — Убей меня, и дело с концом!

Хутга кивнул Котагиру. Мухак проследил за его взглядом, с ужасом наблюдая, как Бару поднял ногу.

— Рука, держащая меч, будет следующей, — предупредил каган. — Тебе не останется места в Охотничьих чертогах.