Виглундр продолжал вглядываться в холодные черты Свейнбьорна.

— Что ты наделал? — ахнул конунг.

Вульфрик сделал еще один шаг к трону, на его покрытом шрамами лице застыла ледяная улыбка.

— Ему взбрело в голову украсть мой корабль и мою женщину. У меня были свои мысли по этому поводу. Я оставил другие корабли в Империи, пусть делают там, что пожелают. Если боги будут благосклонны, некоторые из них смогут вернуться в Ормскаро через год.

Конунг покачнулся от слов Вульфрика, отшатнулся назад, рухнул у подножия трона, его меч со звоном упал на пол. Смерть Свейнбьорна означала войну с эслингами, и как раз тогда, когда его собственные вожди доставляют столько неприятностей. Потеря флота приведет к тому, что племена, пославшие корабли, потребуют у него виру, в то время как Виглундру понадобится каждая унция серебра, чтобы нанять наемников.

— Говорят, что Свейнбьорн взял под контроль «Морской клык» и именно он приказал разорвать цепи и бросить флот. Говорят, он даже продал их южанам, — сказал Вульфрик. — Конечно, это говорит моя команда. Эслинги, разумеется, будут настаивать, что предательство было твоей идеей.

Виглундр поднес дрожащую руку ко лбу.

— Ты принес разорение Ормскаро, — прохрипел он. — Племена обрушатся на мой город, как стая мстительных волков.

— Забавно будет посмотреть, кто первым явится за твоей головой, — согласился Вульфрик.

Виглундр поднялся на ноги, прислонившись к краю трона и дрожа всем телом.

— Я тебя понял, — сказал он герою. — Всем, что у меня есть, я обязан твоему мечу. Ты победил конунга Торгальда. Ты сделал все это возможным. Я принимаю это. Я был неправ, пытаясь обмануть тебя.

— Я сражался за тебя в одной войне, — сказал Вульфрик, поворачиваясь, чтобы уйти. — Тогда я еще ничего не понимал.

— Подожди! — взмолился конунг. — Ты не можешь забыть Хьордис! Если моему городу суждено страдать, то и ей тоже. Помоги мне, и она твоя!

Глаза Вульфрика были пусты, как у мертвеца, когда он повернулся и посмотрел на Виглундра.

— Умоляй богов, конунг, — сказал герой. — Мне ты больше ничего не можешь предложить.

Разбойник не стал мешкать, слушая все более отчаянные крики Виглундра. Конунг уже мертв, но прежде, чем он прокрадется в чертоги предков, он увидит, что все, построенное им, построенное его отцами, рухнет. Ормскаро запылает. Это будет костер, который ослепит самих богов.

Одноглазый ворон кружил над «Морским клыком», когда корабль Вульфрика в последний раз проскользнул через фьорд Ормскаро. Команда сидела на своих скамьях с мрачными лицами, и ни один человек не осмеливался издать ни звука.

На носу корабля стоял Вульфрик, его волосы развевались на ветру. Подняв лицо к небу, он держал в руках окровавленный шелковый мешок, острые глаза героя всматривались в темные облака, пытаясь разглядеть лики богов. Глаза чемпиона были лишены теплоты, такие же ледяные, как и в тот день, когда он последний раз смотрел на Виглундра.

Он медленно развязал мешок, извлекая из него окровавленную полоску плоти.

— Кхорну — лицо, которое я мог бы целовать! — крикнул Вульфрик, и его торжественные слова прокатились по волнам.

Он швырнул клочок мягкой бледной кожи в море и потянулся к свертку за другим подношением.

— Слаанеш — сердце, которое я бы лелеял. Нурглу — чрево, которое я бы наполнил сыновьями и дочерьми.

Совершая каждое жертвоприношение, Вульфрик бросал в море очередную страшную добычу. Наконец мешок опустел. Медленно, неохотно вождь достал из мешочка на груди прядь золотистых волос. Какое-то время он печально смотрел на нее, а затем бросил в море, присоединяя к другим подношениям.

— Тзинчу — последнюю надежду на любовь, — сказал чувствуя, как горькая боль потери пульсирует в его теле.

Вульфрик смотрел на море, на горизонт, где темные о ка встречались с темными водами. Он ощутил могущество своих богов. Все, что ему пришлось претерпеть, пришло бы к нему и без проклятия. Виглундр все равно украл бы у него Хьордис, подарив ее этой эслингской свинье Свейнбьорну. Его любовь все равно была бы предана и осквернена: вонь другого мужчины на ее теле, вкус другого мужчины на ее губах.

То, что он считал проклятием, на самом деле было благословением. Благодаря проклятию он получил инструменты, с помощью которых смог уничтожить предателей. Без могущества «Морского клыка» у него никогда не получилось бы заманить в ловушку таких коварных интриганов, как Виглундр и Свейнбьорн. Не добыв славы и звания Мироходца, он никогда не завоевал бы преданности таких людей, как Ньярворд и Арнгейрр, Джокулл и Скафхогг. Без лживости Зарната эти части никогда бы не сошлись вместе.

Боги помогли ему, и теперь Вульфрик станет служить им. Он больше не будет пытаться избежать гибели. Он поплывет по Великому западному океану и туману между мирами и принесет жертвы, которые потребуют от него боги.

Над головой его каркнул ворон, плавно разворачиваясь в полете и устремляясь обратно к ледяным горам Норски.

Дело сделано.

Боги получили своего героя отныне и на веки вечные.

Боль. Больше, чем просто слово, сильнее, чем ощущение.

Она стала самой сутью существования, заменила собой весь мир Эйнара: день за днем, ночь за ночью — алая пылающая боль. Случались краткие моменты передышки, когда даже невероятная выносливость норса пасовала перед нескончаемой мукой. В такие моменты его сознание растворялось в черном милосердном небытии, сбегая от поцелуев пламени и плетей. Но его мучители отступали ненадолго.

Эйнар не знал, час или день длится его беспамятство: они всегда были готовы вернуть его назад в измученное тело и начать пытку заново. Более слабый человек взмолился бы богам о свободе или смерти. Но не таков был Эйнар. Боль для него была платой за неудачу и слабость: страшные северные боги этого не прощали. Лучше умереть гордо и с честью, как подобает воину берсонлингов, но не позволить своим мучителям насладиться зрелищем сломленного норса.

Эйнар должен был погибнуть в той западне, найти в бою достойную смерть, стоя с окровавленным топором в руках и попирая ногами тела поверженных врагов, но боги распорядились иначе. Вместо геройской гибели он потерял сознание от удара по голове и попал в руки врага живым. Любой из сынов Виннскора страшился такой участи. И страшнее всего было угодить в лапы эслингов.

Сквозь кровавый туман страдания к разбойнику возвращались беспокойные воспоминания…

Холодный послеполуденный полусвет отбрасывал на лесную тропу длинные тени. Долгие летние дни миновали, ледяные земли Норски погружались в мерзлую зимнюю тьму. Солнце превратилось в едва тлеющий за горизонтом блеск огня. Даже в полдень на темном небе ярко сияли звезды, добавляя свой далекий блеск к вялой борьбе с непреклонными сумерками.

Вздыхающий ветер, наполненный каплями тающего снега, кружил над извилистой охотничьей тропой. Лишь в полдень силы солнечных лучей хватало на то, чтобы немного согреть землю и растопить иней. Утренние заморозки и вечерний снег окутывали в белое ветви высоких сосен, деревья стонали и потрескивали.

Зима наточила свои ледяные когти, и вся живность, кроме самых выносливых и свирепых птиц и зверей, покинула леса и горы Норски, попряталась в норах и логовах или отступила на юг, к более теплым землям Кислева. Сосновые леса почти полностью опустели, лишь голодные волки и упрямые овцебыки, как и прежде, бесстрашно бродили по заснеженным холмам. Но на этот раз по лесной тропе брели не волки и не овцебыки. Под сенью застывших деревьев шагали могучие, высокие и неповоротливые фигуры, облаченные в меха и броню из кожи и бронзы. Вспыхивали сталью топоры в мускулистых руках, лица под железными шлемами светились ненавистью и свирепой яростью. Светлые глаза норсов едва ли обращали внимание на заснеженный ландшафт, все помыслы были захвачены видениями крови, убийства и мести.