Эйнар всмотрелся в миловидное худощавое лицо женщины и снова поймал себя на том, что его притягивает темный манящий взгляд.

— Выходит, ты ведьма?

Женщина засмеялась и покачала головой.

— Я не провидица, — сказала она, и Эйнару показалось, что в ее тоне прозвучал какой-то намек. — Но я все равно смогла их позвать.

Повернув голову, она посмотрела на смертоносных ворон, все еще пирующих на остывающем теле вожака зверолюдов. Она поджала губы, и Эйнар снова услышал странную трель, эхом разнесшуюся по поляне. Он видел, как язык женщины дрожит между губами. Он был тонким, длинным, с такими же, как и у птиц, зазубринами, и черным, как вороньи перья. Услышав эту трель, стая взлетела с трупа и с карканьем расселась обратно на деревьях.

— Она отмечена богами, — прошептала Урда.

Это Эйнар и сам видел.

Женщина кивнула. Когда она заговорила, ее слова вновь были обращены к Эйнару.

— Я с пеленок умела беседовать с небесными созданиями, — пояснила она. — Я говорю с ними так же легко, как с тобой. Они рассказывают мне, где лучше охотиться и чего остерегаться. Если к ним прислушиваться, они могут многому научить.

— Похоже, сегодня они дали тебе не слишком хороши советы, — заметила Урда. — Если бы Эйнар прислушался к моему мнению, ты уже согревала бы животы зверолюдов.

— Я послушала, что сказал мне сокол, — ответила женщина Урде. Она снова посмотрела на Эйнара и подошла к воину. — Он сказал мне, что на севере появился великий ярл со стальной рукой и что великая слава ждет меня, если я найду его и присягну ему. Я ушла так далеко от земель сарлов в поисках воина, что несет на своем теле знак Тчара.

Женщина протянула руку и сжала ладонь Эйнара; тонкие пальцы ласкали металлический знак, отпечатавшийся на его коже.

— Я искала тебя много недель, — сказала охотница. Она улыбнулась, отвела взгляд от руки Эйнара и посмотрела в глаза воину. — Но ты сам нашел меня.

Долгие недели маленький отряд брел через холодные и пустынные северные леса, медленно перебираясь через узкие ущелья, вьющиеся между скалистыми горными склонами. Мрачные и неприветливые, эти земли не хранили ни следов зверя, ни следов человека. Даже в постоянно усиливающемся натиске зимы это было тревожное чувство — быть единственными живыми существами, двигающимися под солнечным небом.

За эти недели они лишь дважды встретили признаки жизни. Один раз берсерку Оргриму, по обыкновению шедшему далеко впереди отряда, ветер донес запах нескольких мужчин. Обладая острым чутьем, отступник утверждал, что это — запах эслингов, возможно — отряда звероловов или охотников, отправившихся в заледеневший лес в надежде раздобыть мяса для своего племени. Оргрим с кровожадным энтузиазмом расписывал, с какой легкостью они могут выследить эслингов и пролить их кровь. Эйнар тоже горел желанием действовать: напоить меч кровью эслинга и уплатить часть виры, которую северяне задолжали его погубленному народу. Но Урда отговорила его. Старая ведьма предупредила Эйнара, что, несмотря на отсутствие следов, их окружают деревни эслингов. Если хотя бы один воин спасется в устроенной Эйнаром резне, он может натравить на них весь народ эслингов. Неужели Эйнар в самом деле готов рискнуть обещанной Тчаром наградой просто ради того, чтобы утолить жажду мести?

Еще одно свидетельство того, что они все еще находятся в землях эслингов, было обнаружено Бирной, светловолосой сардской охотницей, которую они спасли от зверолюдов. Как и у Оргрима, в сердце ее таилась изрядная страсть к путешествиям, и она частенько уходила вперед отряда, бродя среди деревьев в поисках дороги полегче. Эйнар поймал себя на том, что восхищается ловкостью, с которой она исчезает в лесу: шаги ее были так легки, что почти не тревожили снег под ногами. Обретя свободу и забрав свои доспехи и снаряжение у мертвых зверолюдов, Бирна стала совсем иной. Исчезла снежная богиня с алебастровой кожей, которая, стоя над поверженным окровавленным телом вождя зверолюдов прогнала пирующих воронов. Ее место заняла стройная девушка в кожаной тунике и штанах, поверх которых она носила кольчужную юбку и тяжелый плащ из шкуры саблезуба. Широкий клинок с рукояткой из китового зуба и инкрустированный слоновьей костью лук завершали экипировку, а множество вплетенных в волосы перьев добавляли женщине дикое очарование. Несмотря на боль, которую Эйнар испытывал от потери Асты, сердце его помимо воли билось чаще, когда рядом оказывалась потрясающая Бирна.

Однажды поздним вечером, когда Эйнар со своим отрядом собрались разбить лагерь, Бирна вернулась из очередной вылазки в лес. Она сообщила, что впереди — деревня эслингов. Тропа, по которой они шли последние два дня, вела прямиком в селение. Это была небольшая деревня, немногим крупнее хутора, и, когда Валлак приступил к Бирне с расспросами, что она думает насчет их шансов, женщина только пожала плечами и заметила, что любая победа — это лишь прихоть богов. Эйнар вновь ощутил жажду мести, желание залить землю кровью эслингов и стереть хутор с лица земли подобно тому, как был уничтожен Виннскор. Оргрим рыкнул, выражая согласие. При мысли о резне, которую он сможет устроить ненавистным соплеменникам, в его глазах вспыхнул звериный огонь. Даже Валлак загорелся энтузиазмом: расчетливый налетчик решил, что небольшая деревня может стать легкой добычей для отряда. Но вновь совет старой ведьмы Урды остановил Эйнара. Между ними и Ледяным морем, границей земель эслингов и самой Норски, — много дней пути. Готовы ли они отступиться сейчас, просто чтобы учинить бойню, недостойную могучих воинов?

— За Ледяным морем нас ожидает благословение и благосклонность могущественного Тчара, — заявила Урда — Разве есть слава, что сможет превзойти похвалу, полученную от самого бога?

Они уходили все дальше на север, войдя в земли, которые в сагах берсонлингов были лишь мифом. Эйнар почти ощущал дыхание богов, на каждом шагу омывающее его кожу. Деревья, под которыми они шли, становились все более искривленными и узловатыми, их ветви скребли небо, словно цепкие руки. Эйнар заметил зверя, похожего на лису с белой шерстью, выглядывающего из-за кучи заснеженных валунов. Глаза животного свешивались с толстых мясистых выростов, а грива напоминала гнездо жестких, как проволока, перьев. Даже черная пелена ночи изменилась, на горизонте мерцали и отплясывали жутковатые отблески северного сияния.

Было и нечто менее осязаемое, чем лисы и деревья, нечто призрачное и невидимое. Эйнар определял для себя это ощущение как паутину, натирающую душу, холодное пламя, скользящее в крови. Он знал, что это — сила богов, сила, испытывающая на прочность все, к чему прикасается, и уничтожающая все, что оказывается недостаточно сильным, чтобы ее выдержать. Даже могучему норскийскому воину было неприятно ощущать, как эта сила трогает его невидимыми пальцами, исследуя его тело и проверяя на стойкость. Он видел, что товарищи разделяют его беспокойство, часто приостанавливаются, прислушиваясь к ощущениям чего-то жутковатого, ползущего по коже, наблюдая за искривленными деревьями и мерцающим небом широко распахнутыми глазами, в которых светился скорее страх, чем интерес. Лишь курганина Валлака, казалось, не трогала странная атмосфера этих диких земель. Во всяком случае, Валлак выглядел более спокойным и уравновешенным по сравнению с тем, каким Эйнар знал его раньше. Он снова вспомнил, что кургане пришли из земель, сильно отличающихся от Норски, но так и не смог понять человека, который способен наслаждаться силой богов.

Наконец леса искаженных деревьев уступили место ровным склонам серых скал, на которых удавалось влачить жалкое существование лишь самым выносливым кустикам. Склоны стремительно сбегали вниз, пока не окончились отвесным обрывом высотой в несколько сотен футов. Утесы были настолько острыми, что Эйнар легко поверил бормотанию Урды о том, что они вытесаны топором самого Кхарната. Под скалами до самого северного горизонта простирались ледяные просторы, переливающиеся всеми оттенками синего под мерцающим колдовским светом северного сияния. То было зрелище, от которого Эйнара пробрало до мозга костей: Ледяное море, страшная сказка для разбойников и морских волков, ходивших в море Когтей в теплых южных водах. Оно полностью соответствовало своему названию: безбрежный океан, вмерзший в мир льда. Для морехода, такого, как Эйнар, в этом зрелище было нечто почти нечестивое: подвижные морские волны превратились в нечто безжизненное, замершее, словно твердый камень. Глядя вниз на мертвые ледяные волны, он ощутил себя невероятно маленьким и слабым, словно впервые осознав устрашающую силу богов. Они сотворили это с самой могущественной стихией из известных Эйнару — с самим морем. Раздавили, умертвили и бросили на всеобщее обозрение его замороженное тело. Что может противопоставить человек столь грубой и безграничной мощи? Как человек может надеяться одержать победу над столь веемо гущей силой? Человек — ничто! Меньше, чем ничто, и все его мечты и помыслы — не более чем лепет младенца! Человек глуп, если думает, что что-то значит, если имеет наглость считать, что его дела и надежды имеют хоть какое-то значение!