— Да иссушат твои чресла язвы Нургла, ты, свинья, жрущая навоз! — прорычал мухак. — Мне больше нечего тебе сказать! Мы напали на длинноносого, когда твои сородичи вторглись в наши охотничьи владения. Зар Лок велел нам ждать в засаде и подпустить длинноносого как можно ближе, чтобы пронзить его брюхо копьями. Затем мы убили твоих псов, которые ехали на звере. Они умерли под нашими дубинками, хныча, как бабы!

Каган ударил кулаком в окровавленное лицо мухака, разбив ему губу и раскрошив зубы. Он знал, что эта часть истории была правдой, хотя мухак отказывался признать, что его зар охотился на Дорго, а не защищал какие-то воображаемые права на Зыбучие холмы.

То, во что Хутга не верил, — во что он отчаянно не хотел верить, — произошло потом.

— Мухаки привыкли убивать женщин, — проворчал Хутга. — Они находят это достаточным испытанием для своей храбрости. — Он снова поднял кулак, довольный тем, что пленник съежился в ожидании удара. — Избавь меня от похвальбы, убийца, я хочу услышать, что случилось потом.

Дрожь пробежала по телу курганина, дрожь, не имеющая ничего общего с терзавшей его болью. В его глазах снова появился глубокий ужас, по сравнению с которым даже Бару не выглядел страшным.

— Я уже рассказал тебе, — сказал пленник прерывистым шепотом.

— Ты смеешь утверждать, что один-единственный чужеземец убил твоего зара и двадцать его воинов⁈

— Он был порождением тьмы и крови, — выдохнул мухак. — Его лицо было скрыто за стальным черепом, а тело заключено в кровавую броню. Меч в руке был черным, как смерть, он визжал и дымился, разрубая наших людей.

— Ложь! — взревел Хутга, ударив кулаком в помост рядом с головой пленника. Мухак вздрогнул от удара. — Твоя душа будет принадлежать обманщику Чену, если ты умрешь с ложью на устах!

Пленник ухмыльнулся разбитым ртом при виде ярости Хутги и прошептал:

— Убедись сам. Найди чужеземца, Хутга Железное Брюхо, и твоя голова будет висеть рядом с головой Лока!

Хутга попятился, содрогнувшись от обрушившейся на него угрозы. Слова мухака были полны невежества и злобы. Пленный не подозревал об ужасе того, о чем говорил, о чудовищной силе, которой не знал названия. Он даже не догадывался, что именно он увидел в Зыбучих холмах, что заставило его бросить своего зара и прятаться в горах, подобно испуганному кролику, пока его не нашли разведчики Уладжана.

Нет, мухак не знал, но каган Хутга знал.

Вождь отвернулся от пленника и направился к краю платформы, где его ждал Йорул. Лицо шамана было таким же мрачным, как у Хутги. Каган покачал головой, увидев страх на мутировавшем лице Йорула.

— Ложь, — упрямо произнес он.

— Значит, продолжим допрашивать? — спросил Йорул.

От этих слов дрожь прошла по телу пленного.

— Нет, — ответил вождь и поднял сжатый кулак. Котагир развернул Бару и повел громадное животное прочь от помоста обратно в загон. — Эта свинья будет твердить одну и ту же ложь. — Хутга разжал руку.

Толпа, собравшаяся вокруг помоста и наблюдавшая за экзекуцией, исторгла дикий, звериный вопль ярости и устремилась к плахе лавиной ненависти: жены, дочери и матери мужчин, погибших в Зыбучих холмах. Каждая женщина крепко сжимала в руке тупой каменный нож.

Хутга спустился с помоста, а женщины принялись утолять месть. От некоторых вещей сводило живот даже у кагана.

— Что, если он говорил правду? — спросил Йорул, изо всех сил стараясь не отставать от Хутги, когда двое мужчин возвращались к юрте вождя. — То, что он рассказал, что рассказал твой сын… это может значить только одно.

— Созови военачальников племени, — перебил его Хутга. — Я бы посоветовался с ними. Пошли за Уладжаном и его разведчиками. Они мне тоже понадобятся.

— А как поступить с твоим сыном?

Хутга не смотрел на Йорула, когда тот задавал вопрос. Он не хотел, чтобы шаман увидел сомнения, которые терзали его, когда он думал о Дорго. Россказни мухака подтверждали то, что говорил Дорго. Хутга знал, что воин под пыткой сказал правду, отрицать это было уже бессмысленно. Сын вернется к нему, свободный от позора.

Облегчение, которое Хутга испытал, было горьким, и он чувствовал себя предателем по отношению к своему народу. Да, его сын снова принадлежал ему, но какой ценой? Какую цену заплатит его народ?

— Приведи его на совет, — приказал Хутга Йорулу. — Он не лжец и не трус. Мухакский пес подтвердил это.

— Значит, ты действительно веришь. — Голос Йорула дрогнул, когда он услышал, как его каган признался, что верит этой истории и понимает все последствия. Настала очередь шамана отвести взгляд. — Давно было предсказано, что этот день настанет, но я надеялся, что это случится не на моем веку. Что ты скажешь своим людям?

— То, что им нужно знать, — ответил Хутга, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал твердо. — То, что угрожает нашему народу, нашей земле и всему владению.

Йорул сотворил знамение Кхорна, прижал кулаки к груди, склонил голову и пробормотал тихую молитву жестокому богу битвы и резни.

— Он пришел, — прошипел шаман, отбрасывая отчаянные попытки отрицать правду и принимая страх, который пульсировал в его сердце. Воздух похолодел, когда он произнес имя ужаса: — Собиратель Черепов.

Собиратель Черепов.

Кровь застыла в гнилом сердце Бледы, когда он понял, кому он так дерзко бросил вызов. Оплывший вождь вех-кунгов отшатнулся, выпучив глаза от ужаса, и с внезапно побелевших губ слетели молитвы богу-падальщику. Цепь о семи железных хвостах безвольно повисла в онемевших пальцах.

Бледа уставился на жуткого воина в темных доспехах, стоящего перед ним. Этот воин — не смертный человек. Никто из смертных не мог двигаться так, как он, сражаться так, как он, неутомимо, беспощадно, неудержимо сея смерть. Черное лезвие поднималось и опускалось в пляске резни, рубя и круша, разрезая и разрывая. Бледа распространил божественную гниль на всю свою свиту, посылая одержимых рабов в атаку.

Демоны бросились на воина, вооруженные чумными клинками.

Но их демоническое оружие было отражено нечестивой броней человека, заставив остановиться даже демонов. А воин не давал своим врагам ни пощады, ни милосердия.

Его дымный клинок, казалось, был повсюду, пронзая гнилые легкие, вспарывая разлагающиеся животы, отсекая конечности и головы.

Чумные демоны-рабы не дрогнули, но ни численность, ни зловонные испарения, ни ядовитые жала мечей не помогли им одолеть врага.

Медленные, болезненные движения демонов не могли сравниться с молниеносными атаками воина. Чумные твари сражались с адской живучестью, превосходящей присущую простым смертным, не обращая внимания на раны, способные сокрушить даже самого сильного человека.

Они не чувствовали боли. Они не боялись смерти. Они знали только то, что требовал от них их хозяин, и поэтому продолжали сражаться, не обращая внимания на бойню, которая перемалывала их в кровавую кашу.

Как лев среди шакалов, воин оставлял за собой просеку из мертвых и умирающих демонов. Снова и снова клинок разрезал больную плоть, проливая отвратительный ихор на мерцающий песок, пока смертной плоти не становилось недостаточно для того, чтобы вместить ядовитую сущность демона.

Рабы Чумы падали под черным мечом, разрубленные на куски, растекались гнойными лужами, и их демонические сущности возвращались в царство богов.

Когда воин сражался с кривоногим демоном с головой мухи, меч чумоносца рассек его тяжелый плащ. Бок чужака оказался открыт, и Бледа впервые увидел цепь, перевязь, пересекающую торс от правого плеча до левого бедра. С цепи ему ухмыльнулся жуткий трофей — человеческий череп. Цепь была продета в глазницы, на лбу выжжена руна Кхорна. В этот миг Бледа узнал своего врага и то, чем он являлся.

Собиратель Черепов обрушил меч на распахнувшую жвала морду чумоносца, разорвал фасетчатый глаз и раздробил хитин под ним. Существо отшатнулось, слепо отмахиваясь когтями многосуставчатых рук.

Воин преследовал искалеченного демона, задержавшись лишь на мгновение, чтобы отрубить руку другому противнику, приблизившемуся с фланга. Затем Собиратель Черепов вонзил клинок в грудь мухоголовой твари, насадив ее на меч. С ожесточением выдернул оружие, разметав брызги затхлого черного ихора и крошево ребер по граненой стене хрустального шпиля.