Теперь Эйнар мог отчетливее рассмотреть стоящего во мраке шамана: иссохшее, истощенное тело, тяжелый плащ из медвежьей шкуры, украшенный руническими камнями и костяными талисманами, высокий эльфийский шлем, обрамляющий острые черты лица. Тяжелый посох Альвкелла, казалось, светился во тьме странным тлеющим сиянием. Эйнар поймал себя на том, что взгляд его скользит от источника этого неестественного света к блестящему металлическому острию, венчающему оружие шамана. Он даже различил свое отражение в смертоносном лезвии: невозможная острота, присущая лишь эльфийскому металлу. Окажись у него такой клинок — и деревянные столбы клетки задержат его ненадолго.

— Должно-быть, эслинги совершают набеги и грабят своих соседей, потому что в этом клубке червей не осталось чего такого, что боги захотели бы принять, — заметил Эйнар.

— Тебе известно, как ты умрешь? — поинтересовался Альвкелл, проигнорировав оскорбление Эйнара. — Скревольд получил благословение богов. Во времена моего деда один скальд был отмечен Владыкой Черепов и стал божественным существом, живым таинством власти и мощи богов. Он до сих пор с нами — храм плоти, посвященный Владыке Черепов. Мы принесем тебя ему в жертву, а через Зверя душа твоя будет отдана могущественному Кхарнату и утолит его великий голод. Когда Кровавый Зверь начнет сдирать с тебя плоть и станет слизывать горячую кровь с твоих костей, ты будешь кричать. Зверю нужно много времени, чтобы убить человека: ты тысячу раз решишь, что умер, прежде чем действительно наступит конец. Страдания радуют великого Кхарната, и Зверь увидит, что Владыка Черепов удовлетворен нашим подношением.

Эйнар поднялся на ноги, скрипнув зубами от боли, вызванной этим движением. Цепляясь за решетку, он добрался до передней части клетки, вглядываясь в ухмыляющиеся черты Альвкелла.

— Если этот твой Зверь произошел от эслингов, то он — не божественное существо. Я раздавлю его череп голыми руками и плюну на его тушу. Сегодня, воронья кликуша, ты предлагаешь ему не ребенка, а воина, сына Виннскора!

Шаман отступил от клетки Эйнара, но сохранил ухмылку на лице.

— Это хорошо, что ты такой дерзкий, так гордо кричишь и похваляешься. Такая жертва еще больше понравится Владыке Черепов. Ты будешь кричать громче, когда лапы Зверя разорвут твою плоть, а челюсти примутся жевать твою душу.

Эйнар посмотрел в светящиеся глаза Альвкелла.

— Когда я выдавлю жизнь из твоего зверя, ты, пожиратель падали, станешь следующим. Насколько громко закричишь, когда я срежу эту ухмылку с твоего иссохшего лица? Расскажи мне, какое удовольствие доставят богам твои крики, когда ты станешь умолять, чтобы я позволил тебе умереть? — Эйнар говорил и видел, как с лица шамана сползает ухмылка, а черты лица ожесточаются.

— Я с радостью принесу тебя в жертву Владыке Черепов, — прошипел Альвкелл.

— Кажется, ты только что собирался предложить меня своему зверю? — отозвался Эйнар. — Что случилось, мусорная крыса? Или без зверя ты не можешь снискать благосклонности богов к Скревольду?

Ядовитые слова стекали с языка Эйнара быстрее мысли, раня гордость шамана. Эйнар видел, как побагровевший Альвкелл испепеляет его злобным взглядом. Часть его разума внезапно осознала, что он творит и какого человека оскорбляет. Это был шаман, человек, отмеченный богами, владеющий силами непостижимыми и ужасающими. Провоцировать такого было безумием: ужасная смерть грозила простому смертному от рук провидца. Но другая часть разума разжигала в Эйнаре ярость. Раз ему все равно суждено умереть, что ему может сделать гнев шамана? Эйнар продолжил ронять слова, ранящие самолюбие Альвкелла:

— Неужели боги не снизойдут до того, чтобы услышать слова великого и ужасного Альвкелла? Неужели даже жадный Кхариат не примет жертву из твоих рук?

— Довольно, негодяй! — взревел Альвкелл и ткнул посохом в сторону клетки. В скудном освещении блеснул наконечник из итильмара. — Заткнись или я отрежу твои болтливый язык!

— А как же тогда могущественный Кхарнат услышит мои крики? — со смехом ответил Эйнар, видя, что его слова приводят шамана в бешенство. — Эслинги и впрямь глупцы, если не понимают, что эльфийская сталь еще не делает из человека провидца.

— Заткнись, шавка!

Эйнар рассмеялся шаману в лицо.

— Поведай мне, Альвкелл, какую ложь ты состряпал для своих людей, рассказывая о своих талисманах? То были сказки о великой битве в эльфийских убежищах или большое вранье об уничтожении ужасного эльфийского корабля?

— Когда божественный Зверь покончит с тобой, я скормлю твои яйца воронам! — потрясая посохом, припугнул его Альвкелл.

Костяшки сжимающих посох пальцев побелели. Глядя в глаза провидца, Эйнар понимал, что смотрит в глаза своей смерти, но он не испугался, оскорбления продолжались сыпаться у него с языка. Вряд ли Альвкелл сотворит с ним что-нибудь хуже того, что он и так собирался сделать.

— А скажи-ка мне, Альвкелл, ты выудил свои трофеи из развалин или это вира за то, что твоя женщина не родила тебе сына? — Эйнар видел, как лицо шамана пышет яростью. История о жене Альвкелла, которая предпочла броситься с обрыва, чтобы избежать объятий провидца, дошла даже до Виннскора. — Была ли в том вина женщины? А может, раб вроде тебя больше привык сам быть супругой, нежели ее брать⁈

Эйнар приготовился к уколу посоха Альвкелла. Одно быстрое движение — и все будет кончено. Один смертельный удар лезвия из итильмара, и он избежит пробуждения в новом смертном витке и будет ходить среди богов. И все же, когда он уже стиснул зубы в ожидании удара, что-то внутри подсказало ему метнуться вперед, к деревянной решетке клетки.

Взглянув на Альвкелла, Эйнар увидел в его глазах неприкрытую ненависть. Тем не менее эмоции казались какими-то приглушенными, в ледяном взгляде шамана была какая-то тупость, нечто грубое и животное, напомнившее Эйнару о быке или козле. Вместо того чтобы воспользоваться длиной посоха и нанести Эйнару удар из-за решетки, Альвкелл шагнул к клетке так близко, что Эйнар ощутил запах сальной медвежьей шкуры, наброшенной на плечи провидим и смог нанести удар в разъяренную физиономию.

Воин не стал ломать голову над вопросом, что за глупость обуяла провидца. Массивное тело Эйнара врезалось в клетку, сильная рука прошла между деревяшками решетки и вцепилась Альвкеллу в глотку. В глазах шамана все плавало отупение, а пленник все сильнее сжимал его горло. Альвкелл ударил Эйнара посохом по руке, но по сравнению с пытками, которые берсонлинг выносил день за днем, удар оказался слабым и почти безболезненным. Эйнар усилил хватку. Глаза провидца полезли из орбит, оцепенение начало исчезать, дыхание Альвкелла стало горячим и прерывистым. Он явно приходил в себя: краем глаза Эйнар заметил, как шаман перехватил посох прямо у наконечника и направил оружие воину в живот.

С диким ревом Эйнар повернул руку и сломал шаману шею с громким хрустом, который эхом разнесся в тишине псарни. Он услышал, как ударился о землю посох Альвкелла, который шаман выронил из рук, увидел, как в глазах провидца угасает жизнь. Эйнар позволил обмякшему телу выскользнуть из руки и с опаской проследил за падением. Во всех норсийских племенах убийство отмеченного богами провидца было недопустимо. Боги непременно мстили за такое богохульство. Человек мог убить ярла или даже конунга, но не смел поднять руку на того, кто служит богам. Эйнар вздрогнул, осознав, что он только что сотворил. Он хотел спровоцировать Альвкелла, чтобы провидец напал на него, подарил быструю и чистую смерть. Но в результате умер сам Альвкелл. Берсонлинг покосился на деревянную крышу над головой, воображая гневные глаза богов, взирающих на него сверху. Затаил дыхание в ожидании, когда на него обрушится их ужасающая ярость. Но время шло, и его дыхание постепенно выровнялось. Парализующий суеверный страх, заполнявший жилы, постепенно покинул его. Альвкелл был мертв. Как бы боги ни заботились о провидце эслингов, они ничего не сделали, чтобы удержать руку Эйнара. Воин снова посмотрел на коченеющее тело провидца, которое валялось на грязном полу псарни, словно кучка брошенного тряпья. Затем взгляд Эйнара привлек яркий металлический блеск. Он рассмеялся, и от этого звука и без того перепуганные гончие в клетках поджали хвосты и забились в тень.