– Да не приедет никакая полиция, – сказал Винс.

И, похоже, ошибся. Похоже, полиция уже приехала. В палату вошли две девушки – не то чтобы спецназ, однако цирковая труппа собралась в полном составе.

– Детектив-констебль Ронни Дибицки, – объявила одна, предъявляя удостоверение. – Прошу вас, сэр, опустите пистолет, пока кто-нибудь не пострадал.

– Я вот уже пострадал, – отметил Энди Брэгг.

Их дуэтная стойкость под дулом заряженного пистолета восхитила Джексона. Храбрые, подумал он. Мужчины падают. Женщины восстают.

– Этому человеку срочно нужна медицинская помощь, – сказала одна детектив-констебль, опускаясь на колени подле Энди Брэгга. Хотела было заговорить в рацию, но Винс сказал:

– Бросьте. Встаньте, отойдите от него.

– Ничего, «скорая» уже едет, – сказал Джексон.

И не одна, хотелось бы верить.

– Замолчите, – сказал Винс. – Все.

Он нервничал все сильнее, что неудивительно. Под этим своим пистолетом он теперь пас толпу народу, в том числе двух офицеров полиции, и обе, похоже, с Винсом уже знакомы. («Мистер Айвс, вы меня помните? Ронни Дибицки».)

– Кто-нибудь может объяснить, что тут происходит? Мистер Броуди? – обратилась одна к Джексону.

– Помимо самоочевидного? Нет. – Пауза: Джексон засек «мистера Броуди». – Вы откуда знаете, как меня зовут? – растерялся он.

– Мистер Броуди, это же я. Реджи. Реджи Дич.

– Реджи?

Миры сталкивались и слипались. Может, Джексон взаправду взял и спятил. Или у него глюки. Или это альтернативная реальность. Или все три варианта разом. (Реджи! Малютка Реджи Дич!)

– Задержите его, – сказал ей Винс, стволом указывая на Стива Меллорса. – Его зовут Стивен Меллорс, и он мозг всего предприятия.

Энди Брэгг заворчал – кажется, не согласился с характеристикой «мозг».

– Потому что иначе я его пристрелю, – сказал Винс. Шагнул к Меллорсу и повторил: – Задержите его, – и теперь дуло и голову Меллорса разделяли считаные дюймы. – Иначе пристрелю, честное слово. Выбор за вами – так или эдак. Я бы лучше выстрелил, но задержание меня устроит.

– Да ебаный же в рот, – сказал Меллорс, ни к кому конкретно не обращаясь.

Очевидно, один только Джексон заметил, как Ронни Дибицки выскользнула за дверь, – все остальные увлеченно наблюдали за пистолетом и отмечали его близость к голове Стивена Меллорса.

– Стивен Меллорс, вы задержаны по подозрению в… – произнесла Реджи. Покосилась на Джексона, и он сказал:

– Попробуй для начала тяжкие телесные. Потом, наверное, сможешь добавить Закон о современном рабстве. И еще пару-тройку тонких штрихов.

– Стивен Меллорс, – сказала Реджи, наградив Джексона недобрым взглядом, – вы задержаны по подозрению в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью. Вы не обязаны давать показания, но если при допросе вы не упомянете того, на что впоследствии сошлетесь в суде, это может помешать вашей защите. Все, что вы скажете, может быть использовано в качестве доказательств.

И тут одна из девушек нестойко вскочила и, точно обвинительница в мелодраме, ткнула в Стивена Меллорса пальцем.

– Марк Прайс, – сказала она. – Ты Марк Прайс.

Снились ей сливы. Всего несколько дней назад они сидели коленка к коленке, Надя, и Катя, и их мать, на балкончике материной квартиры, ели сливы из старой пластмассовой миски. Сливы были цвета синяков. Больших лиловых синяков.

Сливы они собрали, когда навещали дедушку на ферме. То есть у него не совсем ферма, просто участок, но дедушка выращивал там кучу всего. Сливы, яблоки, вишню. Огурцы, помидоры, капусту. В детстве они помогали ему квасить эту капусту, втирали соль, пока не размягчались листья. У дедушки на веранде стояла огромная деревянная бадья этой капусты. Капуста пряталась от зимнего холода под толстым слоем плесени. Катю воротило. У нее всегда был слабый желудок – мать говорила, что Катя привереда, но Катя в основном переживала из-за веса.

Ходить с дедушкой на охоту Катя тоже не любила. Отвращало ее не столько убийство, сколько свежевание. Дедушка умел содрать с кролика шкурку за несколько секунд, а потом рассечь брюхо и вывалить дымящиеся кишки. Они даже на землю упасть не успевали – дедушкины собаки пожирали их на лету. Надя усердно училась у дедушки – таскалась за ним по лесам и полям, выслеживала кроликов.

И лис тоже, хотя Катя говорила, что, если б дедушка не стрелял лис, лисы бы тогда ели кроликов и никому не приходилось бы мотаться по окрестностям и притворяться ковбоями, паля во все подряд.

Надя стреляла метко. Как раз на выходных подстрелила лису – большую бурую тварь с огромным хвостом. Лучшие шкуры дедушка прибивал на дверь дровяного сарая. «Трофеи», – говорил.

Надя была его любимица. «Моя силачка» – вот как он ее называл. Кате было все равно. Ее вообще мало что волновало, кроме фигурного катания. Надя бросила балет, чтобы мама смогла платить за секцию. Надя не обижалась – отчасти оно, пожалуй, и к лучшему, больше не надо изо дня в день кому-то что-то доказывать. Надя любила сестру. Они дружили – лучшие подруги. Надя ходила на все Катины выступления. Расстраивалась ужасно, когда Катя проигрывала или падала, потому что на льду Катя была прекрасна. Когда ей пришлось бросить фигурное катание, Надя переживала едва ли меньше ее.

Они собрали сливы, все до одной, даже побитую мелочь. Дедушка сам варил сливовицу. От нее сносило крышу. Прихватите бутылочку с собой в Лондон, сказал он. Покажите англичанам, что пьют нормальные люди. Дедушка так и не простил Черчилля за то, что предал поляков после войны. Катя плевать хотела на историю.

– У нас теперь современность, – говорила она.

Надю что-то разбудило, а потом она заснула вновь. Видела Энди. Думала, он за ней приглядит, а потом вспомнила, что с ней стряслось. И с ее сестрой.

Она проснулась опять и услышала, как Катя говорит:

– Ты Марк Прайс. – Сестра встряхнула Надю и сказала: – Надя. Это Марк Прайс.

Сливы были лиловые. Как синяки. На языке почти сгустился вкус. Вот теперь Надя проснулась.

В доме веселья[758]

– Господи боже, – прошептала Ронни. – Да что тут такое?

– Осторожно, кровь, – предостерегла Реджи; на стене кровавый отпечаток руки, образец пещерной живописи, толстенный старый линолеум на лестнице тоже испятнан и закапан. – Свежая. Не поскользнись, – прибавила она, когда они пошли по кровавому следу.

Ищейки, подумала Реджи, кровяные гончие. Они осмотрели первый этаж – даже и без крови хватало признаков того, что здесь творится какой-то ад.

В вестибюле сидела на привязи собака, и поначалу они косились на нее опасливо, но когда вошли, стойкая старая лабрадорша приветственно завиляла им хвостом.

– Привет, старушка, – шепнула ей Реджи, погладив бархатистое темя.

Наверху дверь в первую же палату была открыта, и внутри они мельком заметили страшную живую картину, составленную из сломленных перепуганных женщин. Некто на полу истекал кровью и стонал – слишком, пожалуй, красноречиво, так что, вопреки его громким заявлениям, едва ли помирал.

– Детектив-констебль Ронни Дибицки, – объявила Ронни, выставив удостоверение, точно щит.

Реджи следом за ней вошла в палату, и лишь тогда они обе увидели пистолет.

– Винсент Айвс, – шепнула Ронни.

Реджи думала было применить к нему тхэквондо, выбить пистолет из руки («Кий-я!»), но больно опасно: народу в палате битком, и высока вероятность пристрелить кого-нибудь в процессе.

Ронни предпочла подход на мягких лапках.

– Мистер Айвс, – нежно сказала она, точно добрая учительница школьнику, – вы меня помните? Ронни Дибицки. Мы на днях беседовали у вас дома. Прошу вас, опустите пистолет, пока кто-нибудь не пострадал. Можете?

– Вообще-то, нет. Извините. Заходите сюда, пожалуйста.

И Винс указал пистолетом – очень вежливо, словно билетер в кинотеатре. Реджи вспомнила, как он смахивал крошки, прежде чем усадить ее и Ронни на диван. Глянула на Ронни. Они что, правда по доброй воле войдут и станут заложницами?