После смерти Фробишера Лотти определили в большую загородную лечебницу. Дорогое место, приют для состоятельных людей – с обширными угодьями, хорошей едой и множеством занятий, благотворных для скорбных умом. Плату за Лотти на протяжении ее удивительно долгой жизни вносила благотворительница, некая мисс Келлинг, которая никогда ее не навещала.

Нелли потеряла почти все свои деньги в биржевом крахе 1929 года и умерла несколько лет спустя. По словам дочерей, дежуривших у смертного одра, ее последние слова были: «О, глядите, вот и Мод» – никто не понял, о чем это она. Нелли прожила достаточно долго, чтобы увидеть, как Бетти и Ширли вышли замуж за мелких аристократов. На каждую из свадеб она баловала себя новой шубой. К счастью, до разводов дочерей она не дожила.

Эдит продолжала управлять остатками клубов Нелли, все менее прибыльными с течением времени. «Аметист» вместе с самой Эдит был уничтожен прямым попаданием во время лондонского блица. Китти закончила свои дни завсегдатаем бара в клубе «Колони Рум», где постепенно спилась до смерти.

Уильям Кобб вышел в отставку в 1951 году в звании суперинтенданта лондонской полиции. Это лишний раз доказывает, как высоко может подняться туповатый человек, если просто будет каждый день ходить на службу.

Волна таинственных убийств в Лондоне столь же таинственно пресеклась. Убийство Вивиана Куинна сочли прощальным поклоном «безумного маньяка» (по выражению «Дейли мейл»), который бродил по улицам Лондона, выбирая жертв наугад. Одна из бесчисленных теорий, выдвинутых в последующие годы, заключалась в том, что убийства на самом деле не были случайными, а служили отвлекающим маневром, скрывая, что намеченной целью все время был Куинн. Мотив убийства Куинна не предлагался, хотя несколько слухов возникло и утихло. Один гласил, что Куинн вел журналистское расследование о лондонских преступниках и они решили, что он знает слишком много. Другой намекал, что Куинн состоял в «гомосексуальной связи» с одним из наиболее распущенных членов королевской семьи. В конце концов смерть Куинна поблекла и съежилась до проходной мелкой сноски в исторических книгах, написанных об этом периоде.

– У вас собака? – Нивен покосился на маленького терьера, который стоял в прихожей у ног Гвендолен и выжидающе смотрел на него.

– Да.

– Вы меня впустите?

– Полагаю, придется.

Они чинно сели на противоположных концах розового бархатного дивана. Она не помнила поцелуя, но это не мешало ей воображать его сейчас.

– Ее как-нибудь зовут? – спросил Нивен, суетясь вокруг собаки. Собственный пес Нивена чуждался сантиментов.

– Пьеро, – сказала она.

– Пьеро?

– Это собака Фробишера.

– А.

– Вообще-то, его жены, наверное, но она не захотела ее взять.

– Я не знал, что у него была жена.

– Да… понимаете, он держал ее в большом секрете, – сказала Гвендолен. – Она довольно печальный случай.

– Бедный Фробишер. Кажется, вы были близки с ним.

– Я была на его похоронах сегодня утром. Сопровождала его жену.

– А.

– Пышное мероприятие – парадная форма, салют саблями, все такое. Он бы такого не потерпел. Вы что-то хотели? Боюсь, я сильно утомлена.

– Да. Я пришел спросить, не уедете ли вы со мной.

– Уехать? Куда? – Она полагала, что он имеет в виду поездку в Брайтон или Истборн. Ее последняя однодневная вылазка закончилась не очень хорошо.

– Куда захотите, – сказал он. – Франция, Италия, даже Америка. Мы могли бы купить ранчо. Ездить верхом.

– Верхом? – Она рассмеялась. – Я вас едва знаю! Я думала вернуться в Йорк. Очарование Лондона для меня несколько поблекло.

– Не уезжайте. Я не хочу жить без вас.

– Боже, какая внезапная драма! Мы едва обменялись и словом, а теперь вы хотите ездить со мной верхом на ранчо в Америке. Вы изъясняетесь как персонаж дамского романа.

– Я же не сказал, что не могу жить без вас, – надо думать, могу, и прекрасно, я же как-то справлялся тридцать с лишним лет, в конце концов. Я сказал, что не хочу без вас жить.

– Вы так представляете себе предложение руки и сердца? Будете меня осаждать?

– Это не предложение. Во всяком случае, не брачное, – сказал он.

– Ну, слава богу. А любовь в ваше предложение входит?

– Любовь? – При звуках этого слова оба замолчали от неожиданности.

Гвендолен удивила сама себя еще больше, сказав:

– Можно мне это обдумать?

– Нет, – сказал Нивен. – Если ты начнешь раздумывать, то не поедешь со мной.

Он резко встал и протянул ей руку. Здесь мы их и оставим, навечно зависших между приходом и уходом.

– Там кого-то вешают? – спросил мальчик соседа по толпе у тюрьмы Пентонвиль. Да-да, тот самый мальчишка-газетчик, встреченный нами у тюрьмы Холлоуэй много глав назад. Он всегда жаждал казни, и его желание должно было исполниться в это мерзкое мокрое утро в начале декабря.

Толпа гуляющих особенно веселилась, поскольку преступник, которому собирались «удлинить шею», раньше был стражем закона. Жаль, считала толпа, что теперь казнят за стенами тюрьмы, а не на глазах у всех, но люди все равно всячески старались сделать из этого событие. Один продавал жареные каштаны с тележки, другой торговал листовками с описанием преступления – шесть пенсов за штуку. В событии ощущался старомодный дух, оно вполне могло происходить на Тауэрском холме или в Тайберне триста лет назад.

Возражений против казни было очень мало. Осужденный получит по заслугам – таково было общее мнение. На самом деле виселица слишком хороша для него, заявляли несколько человек, самые кровожадные из собравшихся, и им вторило одобрительное жужжание толпы. Они предпочли бы, чтобы преступника подвесили, выпотрошили и четвертовали.

Внутри Пентонвиля осужденный все еще громко протестовал, заявляя о своей невиновности. Он оттолкнул священника, который пришел дать ему утешение в последние минуты, и надзиратель сказал:

– Эй, Оукс, полегче.

Чтобы обеспечить обвинительный приговор, провернули сложную операцию. Мать Филлис и еще одна из «Сорока́ воровок» украдкой влезли в убогий домишко Оукса днем, пока он был на службе, а его жена гостила у сестры. Окровавленный ножичек, которым прикончили Мэддокса, теперь вытертый от отпечатков пальцев, подсунули сержанту в карман пальто, висящего на крючке в узкой прихожей. В Скотленд-Ярд анонимно сообщили о местонахождении ножа, и обнаружилось несколько прилично одетых свидетелей, все – женщины; они единодушно показали, что видели, как Оукс и Мэддокс яростно ссорились на набережной в ночь убийства Мэддокса.

– Ссора перешла в драку, надо сказать, – заявила одна свидетельница респектабельной внешности.

– Похоже было, что они схватились насмерть, – заявила другая.

Когда дело дошло до суда, на скамьях для публики обнаружилось еще большее количество элегантно одетых женщин, приехавших из Ист-Энда. Некоторым служителям правосудия они показались знакомыми, но присяжных впечатлила их манера держаться и абсолютно честные лица.

После суда адвокат Оукса, удручающе слабо выступивший в его защиту, оплатил шикарную свадьбу для дочери, а затем повез жену в путешествие по Европе в открытом автомобиле «вулзли» (в котором однажды неожиданно приехал домой среди бела дня, к удивлению жены). Даже королевский адвокат со стороны обвинения был замечен в магазинах с супругой за покупкой новой норковой шубки. Он был завсегдатаем «Хрустальной чаши» и компенсировал жене многочисленные вечера, которые проводил, развлекаясь без нее, от щедрот Нелли Кокер.

Решающей уликой был складной серебряный ножичек. Инициалы «БК», выгравированные на рукоятке, остались загадкой и были сочтены не относящимися к делу. Оуксу не повезло: его процесс вел Эйвори, судья-вешатель. Торжественный захватывающий момент, когда судья водружает поверх напудренного парика черный платочек и оглашает приговор, не был испорчен ни кашлем, ни шепотом со скамей для публики. Лишь когда Эйвори нараспев произнес традиционное: «И да помилует Господь вашу душу», толпа разразилась приветственными криками, а сам Оукс впал в холерическую ярость, ревя о своей невиновности на весь зал. Все присутствующие согласились, что это лишний раз подтверждает его виновность.