Гвендолен добавила постскриптум: «Надеюсь, ты выслала фотографии Флоренс и Фреды».

Нивен состоял в клубе на Пикадилли. Клуб был полезен во многих отношениях, особенно когда требовалось уединиться и подумать. Не успел Нивен усесться в одно из солидных кожаных кресел в библиотеке, как к нему приблизился официант и деликатным шепотом, отточенным такими людьми до совершенства, произнес:

– Вас внизу спрашивает дама, сэр.

Слову «дама» был придан едва заметный оттенок.

– Прикажете выставить ее, сэр?

– Не нужно, – сказал Нивен.

Женщинам, разумеется, вход в клуб был заказан; самое присутствие женщины у подножия лестницы члены клуба сочли бы опасным вторжением. Нивен сам назначил встречу с упомянутой «дамой». Сейчас он, к облегчению официанта, живо препроводил ее из здания в свою машину, а оттуда – в укромный уголок «Ягненка и флага», более подходящее место для их дела.

Она – «не его тип», хоть у него и нет определенного «своего типа». В целом Нивен предпочитал женщин, о которых мог забыть, едва они скроются из виду. Потому его так и раздражала Гвендолен Келлинг. Он до сих пор ее помнил. И она была определенно, категорически не в его вкусе.

Женщина, с которой он сидел в «Ягненке и флаге», была из банды «Сóрок воровок». Он положил на стол десятифунтовую банкноту, и женщина ловко спрятала ее в сумочку. За свои деньги Нивен стал обладателем ридикюля, едва годного на тряпки, не то что на выкуп в десять фунтов. Он швырнул омерзительный предмет в машину и покатил вдоль Молла. Он чуял, что ему предстоит не просто пересечь пролив Гайд-Парк-Корнер, чтобы достичь противоположного берега с Найтсбриджем и «Уоррендером». Он переплывает Геллеспонт. А та история кончилась не очень хорошо[827].

Со временем желудок Фробишера приспособился к кухне жены-иностранки. Он подозревал, что даже французы во Франции не употребляют столько чеснока, сколько Лотти. Чеснок словно был для нее талисманом. Фробишер полагал, что это как-то связано с Ипром, где она потеряла дочь. Он постоянно держал в кармане мятные леденцы – перебивать чесночный дух изо рта. Чтобы не шокировать коллег на Боу-стрит.

Лотти бережно сохранила чеснок, который лежал у нее в кармане, когда ее нашли на поле боя в Ипре. Головка чеснока успела состариться и высохнуть к моменту встречи Лотти с Фробишером, накануне перемирия, когда она стояла на парапете моста Ватерлоо, готовясь прыгнуть. Но позже она воскресила этот чеснок, посадила каждый зубок в горшочек с землей, поливала и ухаживала ревностно, как Изабелла за своим горшком базилика. В школе они проходили Китса. Клочки знаний часто всплывали в памяти Фробишера непрошеными гостями.

Потомство той самой головки чеснока и поныне произрастало у них в садике за домом, где Лотти выращивала также ассортимент заморских herbes[828]. («Эрб», – долгое время слышал Фробишер.) До женитьбы его единственное знакомство с травами ограничивалось мятным соусом к баранине да петрушкой к треске. В Англии никто не называет мяту с петрушкой «травами».

Когда жена была в форме, Фробишер пировал, как французский крестьянин. Он работал с людьми, считавшими пирог с угрем и картофельное пюре верхом гастрономического искусства. Они бы непочтительно отозвались о Лоттиных cassoulets и coq-au-vin[829]. Однако сегодня Фробишера ждал отнюдь не пир. На стылой кухне в Илинге он соорудил себе сэндвич с солониной и съел его, стоя у раковины.

Лотти едва подняла глаза, когда он вошел.

– Я дома! – неизменно кричал он с порога и тут же бодро добавлял: – Bonjour! – чтобы не выказывать чрезмерную приверженность одной стороне. Он немного знал французский, помнил со школы, но Лотти предпочитала, чтобы он говорил по-английски. Его бездарные поползновения на язык жены оскорбляли ее слух.

Он мысленно похвалил себя, что не забыл по дороге домой заглянуть на Цветочный рынок. К концу дня цветы отдавали по дешевке, и Фробишер по сходной цене купил отличный букет разноцветных тюльпанов – розовых, красных, желтых. В этот час туда стекались цветочницы, чтобы набрать материал для своих бутоньерок и букетиков. Не Элизы Дулиттл[830], просто старухи, часами стоящие на продуваемых ветрами углах, чтобы заработать на жизнь. Фробишер иногда покупал у них скромный пучок фиалок, скорее из милосердия, но ему было приятно зарыться в цветы носом и упиться ароматом, на миг изгнав чумной дух проклятого города.

Завернутые в бумагу тюльпаны казались яркими и жизнерадостными, пока он добирался домой. Он поехал в Илинг на поезде. На следующей неделе он заберет машину из салона. Его вдруг поразило осознание, как сильно он будет скучать по сутолоке общественного транспорта. В толпе он чувствовал себя частью чего-то целого, а не брошенным в одиночестве. На одном из сидений валялся забытый «Ивнинг стэндард». Заголовок гласил: «МАМАШУ КОКЕР ВЫПУСТИЛИ ИЗ КУТУЗКИ». Фробишеру не нравилось это прозвище. Оно представляло Нелли Кокер этакой добродушной сказочной старушкой, когда на деле она если и была сказочным персонажем, то, несомненно, ведьмой.

Соседка по вагону – довольно замученная жизнью, подумал он, – улыбнулась и сказала:

– Вот бы мне мой старик носил цветы.

Он не нашелся с ответом, но теперь пожалел, что не сказал: «Пожалуйста, возьмите» – и не вручил ей весь букет: его собственная жена, увидев цветы, скривилась, будто они напомнили что-то, о чем лучше забыть.

Сейчас Лотти скрылась в своем обычном убежище – задней гостиной. Когда на нее находил такой стих, она часами сидела в кресле у окна и бездумно пялилась в сад.

Лотти неплохо шила, и Фробишер купил ей в антикварной лавке на Нью-Кондуит-стрит хорошенький палисандровый столик для рукоделия, обитый внутри плиссированным бледно-голубым шелком. Сейчас она вышивала диванную подушку с яркими попугаями, но чаще брала пяльцы и откладывала, не сделав ни стежка.

Фробишер также соорудил в саду кормушку, чтобы жене было на что поглядеть, но она, казалось, не замечала стайку прожорливых зябликов, что налетали на его подачки, как стервятники. Сейчас стемнело, птицы угомонились, но Лотти вглядывалась во тьму, будто с тревогой ждала, что из мрака кто-то появится. Ее дочь, надо полагать. Крошечная жертва войны.

Лотти уныло взглянула на мужа – почти так, будто это он был виноват в ее настроении. Ледяное дыхание запустения лежало и на доме. В очаге остался лишь холодный пепел, и Фробишер предался утешительному занятию – разводить огонь. Теплый весенний день с наступлением сумерек обернулся стужей.

Супружеское ложе сегодня тоже будет холодным, что случалось нередко. Когда у жены хорошее настроение («приподнятое», – думал он), она обвивает тощими руками шею мужа и осыпает его таким градом поцелуев («Mon amour, mon amour, je suis désolée»)[831], что ему почти хочется, чтоб она прекратила. Ее порывы иногда тревожили его. Сегодня тревог не предвиделось. Лотти, облачившись в плотную ночную рубашку, напоминающую Фробишеру саван, повернется к нему спиной, а он будет лежать без сна и думать, насколько иной была бы теперь его жизнь, появись он на пять минут позже, когда Лотти уже нырнула бы в Темзу и отправилась бы в Дыру Мертвеца.

Он поставил тюльпаны в кувшин, поскольку не нашел вазы, и водрузил на буфет, чтобы жене было видно. Затем сел в свое кресло и стал смотреть, как разгорается огонь. Наверное, можно еще раз попытаться написать статью для «Джона Буля». Несколько дней назад он начал вполне трезво:

Район Лондона, именуемый Вест-Эндом и обозначаемый Королевской почтой как «Лондон W1», занимает примерно квадратную милю. В него входят Пикадилли-серкус и Лестер-сквер, а также все ресторанчики и клубы, составляющие Сохо – не столько географический район, сколько атмосферу, пронизывающую эту часть Вест-Энда.