Они ехали осторожно, но кролики больше не попадались.

– Можно ожидать, что я доставлю вас домой к полуночи, – сказал он.

– Прежде чем машина превратится в тыкву?

– Вот именно.

Ее подтолкнуло спросить:

– А где вы живете, инспектор?

– В Илинге, – ответил он после небольшой паузы. Гвендолен впервые видела, чтобы человек так неохотно рассказывал о себе.

– В Илинге? В доме? – Она-то представляла его в холостяцкой квартирке в Марилебоне или Кентиш-Тауне.

– Да, в доме. Вы находите это странным?

Она задумалась на мгновение.

– С кем-то?

– Простите?

– Вы делите дом с кем-то, с другим человеком?

Последовало долгое молчание. Возможно, он надеялся, что появятся еще кролики или вообще что угодно, лишь бы отвлечься и отсрочить ответ, но дикая природа не собиралась его выручать, и в конце концов он сказал:

– Только с женой.

– С женой? – Чары развеялись.

– Мисс Келлинг… Гвендолен…

– Да, инспектор? – холодно сказала она.

Они едва обменялись и словом с момента, когда открылось существование жены. Что тут скажешь? Гвендолен ошибочно полагала, что за ней ухаживают (это она-то, яростно не желающая, чтобы за ней ухаживали!), что он, собственно говоря, имеет возможность ухаживать за ней, но оказалось, что это совсем не так. У него есть жена! Да он ничем не лучше обычного ловеласа.

– Мне жаль, если я каким-то образом ввел вас в заблуждение, – сказал он.

«Смотри на дорогу», – подумала она. Он ее жалеет? Она ему покажет жалость. Он нахмурился, как бы от нестерпимой боли, и сказал:

– Грех бездействия, а не действия.

– Пф. Это все казуистика.

– Моя жена… мой брак… – произнес он, запинаясь, и наконец вовсе умолк.

– Инспектор, я не желаю знать подробности ваших супружеских отношений. Вам нечего объяснять, поскольку между нами ничего не прозвучало. Как вы ранее выразились, я «полицейское дело». Если и были неправильно истолкованные намеки, они уже забыты. Давайте больше не будем об этом говорить.

– Гвендолен…

– Нет.

Она закрыла от него свое сердце. Воистину, свет не видывал такой дуры.

После мучительно долгого молчания он сказал:

– Полагаю, вы скоро вернетесь в Йорк. Библиотека, должно быть, скучает по вам.

– О, ради всего святого, – огрызнулась она, – я не библиотекарша.

– Не библиотекарша? – озадачился он. – Кто же вы тогда?

«Женщина», – сердито подумала она.

– Я была библиотекаршей до самого недавнего времени, – признала она. – Но получила наследство.

Он собрался что-то сказать, но она жестом остановила его:

– На этом тема закрыта. И если вы не возражаете, я предпочла бы, чтобы вы больше не заговаривали со мной до конца поездки.

Фробишер и впрямь доставил ее домой к полуночи и ради конспирации высадил за два квартала: в «Хрустальной чаше» было людно в этот час, и, если бы Гвендолен заметили в обществе инспектора, это стало бы неприятным завершением неприятной поездки.

– Не открывайте мне дверцу, – сказала она, – вас может кто-нибудь увидеть.

Через несколько шагов она оглянулась. Собака тоскливо смотрела на нее из заднего окна машины. Это собака его жены, подумала Гвендолен.

По пути в квартиру она поздоровалась с привратниками «Хрустальной чаши», как будто ничего не случилось.

– Много сегодня народу? – поинтересовалась она.

– Очень, – заверили они.

– Хорошо провели выходной, мисс Келлинг? – спросил один из них.

Он имел брутальный вид и, кажется, был неравнодушен к ней. Она с удовольствием представила себе его на ринге с Фробишером. Фробишер не блеснул бы в этом бою.

– Очень хорошо, спасибо, – сказала она.

Войдя в квартиру, Гвендолен сразу скинула шляпу, туфли и пальто. Она вся пыльная с дороги, надо принять ванну. Она пачкала доселе незапятнанный розовый цвет не только грязью, но и всей унизительной историей с Фробишером. Он в своем праве, конечно, отчего она еще больше злилась на саму себя, – он не сказал ничего, не сделал ничего, что можно было бы истолковать как ухаживание. Они неправильно поняли друг друга.

Она открыла коктейльный шкафчик, теперь довольная, что это не радио, и налила себе бренди, обычное лекарство от горестей жизни.

В дверь квартиры постучали. Гвендолен была уверена, что заперла дверь с улицы. Каким образом кто-то проник на лестницу? И уже за полночь – черт возьми, кто это может быть в такой час? Наверняка Фробишер, кто же еще? Пришел вымаливать прощение, объясняться. Объяснять свою жену.

Не то чтобы у нее не было сочувствия к людям – обоих полов, – застрявшим в браках без любви. Развод практически невозможен, и измены неизбежны иногда, и не всегда их стоит осуждать. Она иногда думала, что сама была бы готова стать любовницей мужчины, но не его женой, только в таких вещах нужно быть открытым и честным, а не заметать бедную жену под ковер, как будто ее не существует. Возможно, она больна? Или безумна. Как жена Рочестера в «Джейн Эйр». Но это все равно не причина, чтобы отказывать ей в существовании. Нет, подумала Гвендолен, я не буду искать решение в романтических романах. Они дают советы, хуже которых не придумаешь (любовь). Она плеснула себе еще бренди (щедро) и сделала большой глоток.

Стук повторился. Почему он не может оставить меня в покое, вскипела она и рывком открыла дверь, готовая к битве.

Там стоял удивленный Нивен. Он приподнял шляпу, рассмеялся и сказал:

– У вас такой вид, словно вы убить готовы.

– Так оно и есть.

– Надеюсь, не меня, – сказал он.

– Нет, не вас. Не желаете ли зайти?

Он снял шляпу и последовал за ней по узкому коридору. Ей казалось, что она впускает к себе в дом тигра.

Когда они дошли до гостиной, он скорчил гримасу и сказал:

– Я вижу, моя мать не преувеличивала, когда говорила, что здесь все розовое.

– Я к этому привыкаю. У меня был довольно долгий и утомительный день. Я выпивала, а потом собиралась принять горячую ванну. Составите мне компанию?

– В чем? В выпивке или горячей ванне?

Гвендолен налила виски и подала ему, а затем налила и себе. Нивен производил впечатление человека, любящего хороший односолодовый виски. Ее отец любил такой.

– В том и другом, если хотите.

– Вы неизменно полны сюрпризов, мисс Келлинг.

– Но я должна предупредить – я не девственница.

– Как я уже сказал, вы полны сюрпризов.

– Я и не библиотекарша тоже.

Гвендолен не сразу осознала, что ее разбудил настойчивый звонок в дверь. Она открыла глаза навстречу дневному свету, раскалывающейся от боли голове и несвежим испарениям из желудка. Похоже, накануне вечером она напилась до беспамятства и, вероятно, рухнула на кровать, забыв о правилах хорошего тона. До приезда в Лондон она так мало пила, что с тем же успехом могла бы подписать обет трезвости. Интересно, что сказали бы мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу о таком алкогольном разгуле. Их представление о головокружительном излишестве ограничивалось «глоточком хереса», который в библиотеке выпивали после закрытия в канун Рождества.

Разгул! Ее память неприятно освежил снова раздавшийся звонок. Нивен, боже милостивый! Где он? Его не было в постели, из которой она только что выпрыгнула. Вообще никаких следов его присутствия. Никто не спал в ее кровати, никто не остался, чтобы заварить ей чай или принести завтрак на подносе. Никто не осквернял розовое царство уже в силу своей половой принадлежности. Самое Гвендолен тоже, кажется, никто не тронул.

Она потянулась за халатом, не свалявшимся шерстяным, прошедшим с ней войну и все, что случилось потом, а прелестным шелковым пеньюаром от «Либерти». Он составлял комплект с ночной рубашкой. Этот шелковый гарнитур подошел бы для приданого и первой брачной ночи. Гвендолен не собиралась проводить медовый месяц, но не видела причин, почему у нее не может быть приданого.