Мешочек хранился под матрасом маленькой латунной кровати в спальне на Ганновер-террас. В Холлоуэе Нелли остро не хватало его. В первую же ночь по возвращении в собственную постель она стала искать мешочек и встревожилась, обнаружив, что он исчез.

Чтобы попасть в «Аметист», нужно было сначала миновать два гранитных обелиска – привратников, бывших кулачных бойцов, гордившихся тем, что они сторожевые псы Нелли.

– Привет, ребята, – сказала она, приветствуя их кивком.

Невозмутимые лица едва дрогнули, хотя привратники были тронуты чувством товарищества. Они оба много раз бывали в тюрьме. Теперь Нелли стала одной из них.

У подножия лестницы хозяйку подобострастно приветствовал Линвуд.

– Миссис Кокер, – сказал он, – рад вас видеть.

Взгляд Нелли смутил его. Линвуда не было среди тех, кто вчера под утро остался в клубе отметить возвращение Нелли. Она и Эдит заметили его отсутствие и обменялись репликами без слов, сигналя приподнятыми бровями. К сожалению, Линвуд знал кое-какие тайны – как самой Нелли, так и гостей клуба. Это обеспечивало ему неприкосновенность. Пока что, во всяком случае. Он заметил трость Нелли. Она будто угрожала.

Он отдернул черный бомбазиновый занавес и поклонился, словно особе королевской крови:

– Добро пожаловать домой, миссис Кокер.

Ведь это и впрямь мой дом, подумала Нелли, прощая Линвуду его подобострастие. Дом на Ганновер-террас – жилье, но «Аметист» – царство, где она правит во всей своей славе.

– Прошу, – великодушно сказала она, пропуская Мод вперед себя. – Постарайся не капать повсюду.

Вечер выдался приятный, хоть и прохладный, и предсмертные минуты весеннего заката целовали белый камень столичных зданий. Или, может быть, «лобзали»? Рамзи отверг это слово как слишком романтичное, наряду с «целовали». «Блестели»? Нет, это кастрюли и сковородки блестят – во всяком случае, в хороших домах. К тому времени, когда он нашел удовлетворившее его слово («ласкали»), солнце давно уже отправилось на покой. Похоже, он вполне способен писать в уме, только не на бумаге. Надо бы носить с собой блокнот, чтобы ловить эти моменты. (Почему он так не делает?) Надо вставить этот образ в роман.

Рамзи любил воображать себя фланером. Вроде Бодлера. Он мог бы, возможно, стать одним из poète maudit[839], утопающим в декадансе и абсенте. Впрочем, писать стихи как таковые его не тянуло. Поэзия не приносит денег, она – бесплодная земля литературы. Да, он читал «Бесплодную землю»[840] и не понял, из-за чего весь сыр-бор. Он счел это произведение претенциозной чепухой, просто мешаниной цитат и обрывков из учебников истории, по сути.

Мимо прошли две женщины, хихикая и цепляясь друг за друга, будто всё вокруг их страшно веселило. Они были с головы до ног одеты в разные оттенки зеленого, включая обязательные зеленые шляпки. Все зеленое. Почему этот цвет в такой моде? Неужели из-за чертовой «Зеленой шляпки» Майкла Арлена? Может, это из-за абсента, – Рамзи любил абсент. La fée verte. Зеленая фея. Или потому, что зеленый – цвет надежды? Целительная трава, прорастающая сквозь грязь и мертвецов во Фландрии полях[841]. Хороший образ. «Целебная трава». Получилось бы неплохое название, если бы он уже не нашел другое. Правда, не подходит для детективного романа, слишком в духе Золя. Несколько переведенных романов Золя он кое-как осилил, пока лежал в санатории.

На Сохо-сквер небольшая группа мужчин – рабочих, подумал Рамзи, взволнованный этой мыслью, – устроила какую-то демонстрацию. В последнее время много болтали о всеобщей забастовке, и Рамзи развлекался фантазиями о том, как будет стоять на баррикадах на Оксфорд-стрит. Он все еще хранил теплые воспоминания о «большевистах» с Грейт-Перси-стрит. Возможно, следующий роман стоит написать о рабочих.

Демонстранты-оборванцы, с виду грубые и говорящие с северным акцентом, временами хором выкрикивали заученный клич: «Работать – ни минутой больше, денег – ни грошом меньше!» Шахтеры, подумал Рамзи. Но что шахтеры делают в Сохо? Какой им смысл отстаивать свои интересы здесь, почему они не протестуют в Вестминстере? Может, им подсказать, куда идти? Может, стоит поговорить с ними, извлечь достоверные детали для романа о рабочем классе. «Люди угля» – ему понравилось это название. Звучит благородно.

Рамзи с открытым лицом и протянутой рукой приблизился к рабочим, но не знал, как к ним обратиться. (Люди? Товарищи?) Не успел он определиться, как один рабочий обратил к нему усталое, грязное лицо и сказал:

– Вали-ка ты нахер, пижон херов.

Рамзи уполз, поджав хвост. Вот тебе и рабочий класс.

Он добрался до «Сфинкса», все еще зализывая раны. Внутри над дверью его встретила большая гипсовая копия маски Тутанхамона. Не накликает ли она проклятие на них всех? Он неловко прошел под слепым взглядом юного фараона и двинулся по длинному узкому коридору, который отлого спускался в подвал. Нелли проконсультировалась с египтологом из Эшмоловского музея (нити ее паутины простирались повсюду), и коридор должен был воспроизводить туннельный вход в гробницу фараона, хотя Рамзи думал, что это больше похоже на вход в шахту. Не то чтобы он бывал в пирамиде или шахте, но читал и о том и о другом. Египетские мертвецы пугали Рамзи; в юности он посетил Британский музей и тамошний зал, полный мумий. И потом неделями видел по ночам кошмары: он заперт в этом зале ночью, а мумии ожили. Ведь мертвых следует хоронить, а не выставлять напоказ?

В этом коридоре «Сфинкса» Рамзи всегда холодел, будто шел в свою собственную бальзамированную загробную жизнь, и с облегчением выдыхал, когда наконец достигал конца и (относительной) безопасности сумеречных интерьеров клуба. Конечно, полной безопасности не найти нигде, и уж точно ее не было в «Сфинксе».

Каждый из Кокеров, кроме Нивена, номинально заведовал одним из ночных клубов Нелли, и Рамзи по возвращении из-за границы достался «Сфинкс», самый сомнительный из всех. Нелли говорила, что это сделает из него человека, но Рамзи думал, что, скорее, это его разделает.

Как явствовало из названия, «Сфинкс» был вдохновлен египтоманией, охватившей Лондон после открытий Картера и Карнарвона на Ниле четыре года назад. Клуб украшали поддельные египетские сокровища – настенные росписи, иероглифы, восточные лампы и тому подобное, – а также несколько подлинных артефактов, которые Нивен раздобыл для Нелли у кого-то из своих знакомых (тот служил в Египетской экспедиционной армии и сумел привезти домой несколько сундуков награбленного).

Нелли мечтала украсить «Сфинкс» саркофагом, желательно с обитателем внутри – у Долтона в клубе «Морг» на Хэм-Ярд столами служили гробы, – но ее отговорили от этой макабрической идеи, в основном из-за редкости подобных диковинок, и даже Нивен не смог раздобыть древнеегипетскую мумию в Вест-Энде. Жаль, сказала Нелли. Она знала, что завсегдатаи «Сфинкса» не смутились бы, а может, даже обрадовались бы возможности пить свои «Ромовые Дейзи» и «Королевы ночи» в компании мертвеца. Такая уж это была публика.

Лучшее, что удалось достать, – мумию кошки: ее купили за шиллинг в пабе «Музей» напротив Британского музея у человека, служившего там дворником. Он сказал, что в подвале музея есть кладовка, «битком набитая этими мерзкими штуками». Еще один кошмарный образ, от которого Рамзи не спал по ночам.

Рамзи пришел рано, на месте был только Геррит, главный бармен. Управляющий «Сфинксом», сварливый уроженец Глазго, должен был появиться через полчаса, а за ним вскоре и остальной персонал.

Геррит был драчливый голландец; Нелли велела ему при работе в баре надевать феску – она выглядела комично при крупном лице с невыразительными чертами, но Рамзи ни за что не стал бы высказывать это наблюдение, поскольку побаивался Геррита. Здоровяк с матросскими татуировками на руках когда-то служил в торговом флоте, но теперь называл себя художником и пресмыкался перед капитализмом (под которым, похоже, подразумевал Нелли) лишь под страхом голодной смерти. Странный выбор со стороны Нелли, хотя «Сфинкс» был самым беспорядочным из ее клубов. Однако Рамзи думал, что следовало бы нанять кого-нибудь с более византийской внешностью, а может, даже и настоящего египтянина. На пестром базаре Лондона можно отыскать представителей любого народа, с любого края света.