– Неужели? – сказал Нивен, изображая безразличие. Вероятно, это слинявший кавалер приходил.

– Мисс Келлинг пользуется большой популярностью, – сказала миссис Бодли. Она явно пыталась задеть его, и у нее получилось.

– Забудьте, что я здесь был, – сказал Нивен, развернулся и сбежал по ступенькам. Ханжа и старая стерва, подумал он, швыряя унизительные цветы в сырой мшистый колодец подвального окна соседнего дома. О чем он думал, черт возьми, когда решил приударить за Гвендолен Келлинг? Слава богу, что ее не оказалось дома. Это спасло его от собственного безумия.

По дороге обратно через город он подумал, что можно и заглянуть в «Савой», чтобы проверить, обо всем ли там позаботились. Возможно, подумал он, Гвендолен Келлинг все еще в номере, наслаждается роскошью, за которую заплатил он, Нивен. Он мог бы пригласить ее на поздний обед в ресторан-гриль. (Похоже, безумие вернулось.) Они могли бы поговорить о войне. Все чаще, по мере того как конфликт уходил в учебники истории, Нивен ловил себя на том, что не хочет забывать. Гвендолен Келлинг производила впечатление человека, способного понять, почему следует помнить.

Заметив Нивена, приближающегося по Савой-корт, швейцар у входа в отель выпрямился, отдал честь и почтительно пробормотал: «Мистер Кокер», как заведено у швейцаров.

Со швейцаром болтал какой-то человек, вроде бы просто коротал воскресные часы праздными разговорами, но резко повернул голову, услышав фамилию Кокер. Из наглых – тощий, в дешевом костюме и явный иностранец. Нивен знавал таких забияк в армии. На незнакомце были двухцветные спортивные туфли, словно он прямо сейчас играет в гольф, хотя он больше походил на боя, таскающего клюшки, чем на игрока. Сам Нивен носил туфли ручной работы – броги из телячьей кожи – и терпеть не мог гольф. Сторож, хорошо разбирающийся в людях, тихо зарычал. Незнакомец приподнял шляпу перед Нивеном и не спеша удалился в сторону Стрэнда. Что-то в нем заставило Нивена ощетиниться.

Да, с оплатой счета мисс Келлинг все в полном порядке, сказал дежурный на стойке регистрации, когда Нивен поинтересовался. Точнее, мисс Келлинг настояла на том, чтобы оплатить счет самолично при выезде из отеля.

Значит, она слишком горда, чтобы принять благотворительность? Знай Нивен, что она заартачится, снял бы номер подешевле. Ну и дура. Он почувствовал некий холодок по отношению к ней, хотя только что был готов излить ей душу. Опять счастливое избавление, безумие побеждено.

На выходе швейцар снова отдал ему честь. Как зовут человека, который торчал тут, когда Нивен входил в отель? Нивен любил, чтобы у всех были имена. Достаточно тех безымянных, что лежат в земле Фландрии.

Начались обычные реверансы. Швейцар с нарочито невозмутимым лицом произнес: «О каком человеке идет речь, сэр?» – Нивен достал из кармана привычный шиллинг, и швейцар с большой театральностью внезапно вспомнил.

– О, вы, должно быть, имеете в виду мистера Ландора, сэр, – сказал он. – Джентльмен из Венгрии, насколько мне известно.

Сделка приостановилась, когда в другом конце переулка прошел полицейский сержант в форме – раздражающе медленным шагом, характерным для полицейских на обходе участка. Он уставился на Нивена, затем поднес указательный палец к шлему, приветствуя швейцара. Швейцар почти незаметно отсалютовал в ответ и подождал, пока сержант не удалился по Стрэнду, прежде чем возобновить дела с Нивеном.

– Этого типа прозвали Полицейский-Хохотунчик, – сказал швейцар. – Ну, знаете, песенка такая есть?

Нивен проигнорировал эту непрошеную информацию.

Еще один шиллинг обеспечил ответ на вопрос, что Ландор разнюхивал в отеле.

– Спрашивал кое о ком из постояльцев, – сказал швейцар. – Естественно, я не дал ему никакой информации. Конфиденциальность наших гостей священна.

«Насколько священна?» – задумался Нивен. Он нашарил еще одну монету.

– И о чем именно он спрашивал?

– Он хотел узнать имя.

У Нивена кончилась мелочь. Он неохотно достал банкноту в пять шиллингов.

– И как, узнал?

Швейцар принялся обиженно божиться. Еще одна банкнота смягчила его обиду. Десять шиллингов обеспечили имя гостя. При таких расценках Нивен обанкротится, а швейцар сможет выйти на пенсию.

– Мисс Келлинг, – наконец признался последний, обогатившись. – Он спрашивал о мисс Гвендолен Келлинг.

Очарование дня испарилось, и Нивен поймал такси. Он хмурился всю дорогу до Ганновер-террас. Зачем, черт возьми, этот Ландор шпионит за Гвендолен Келлинг? Может, «мисс Келлинг» на самом деле не провинциальная библиотекарша – что было бы отличным прикрытием, – а нанята кем-то, чтобы внедриться к Кокерам? Аццопарди, возможно? Или Мэддоксом? И в таком случае она, безусловно, преуспела, одурачив даже его проницательную мать. Но это все равно не объясняет, чем она интересна Ландору. Грозит ли Гвендолен Келлинг опасность? Нивен сам удивился тому, как сильно встревожило его это предположение.

Воскресенье в Илинге выдалось особенно трудным, поскольку на него выпал день рождения дочери, которую Лотти потеряла во время войны. Фробишер забыл об этом, пока ему не напомнили. Он полагал, что это объясняло морфий.

– Elle aurait eu douze ans[856], – все твердила Лотти, блуждая из комнаты в комнату, будто ожидала в конце концов найти девочку в доме.

У Лотти не осталось ничего – ни пряди волос, ни фотографии, ни клочка крестильного платьица или одеяльца. Иногда Фробишер задавался вопросом, существовал ли ребенок на самом деле. Дочь, воображаемую или нет, звали Манон, и, по словам Лотти, она погибла вместе с деревней, где они жили во время войны.

Этим утром его разбудили звуки, издаваемые Лотти: она рассеянно бродила по дому и звала Манон по имени, почему-то убежденная, что ребенок прячется в шкафу или за мебелью.

– Неужели ты не слышишь, как она зовет меня? Maman, maman[857]. Это разбивает мне сердце.

Галлюцинации жены – с ней такое уже бывало – пугали его. Что, если однажды они полностью завладеют ею?

В конце концов он уговорил Лотти вернуться в постель, принес люминал и влил ей в рот с ложечки. Было бы легко, пока она в таком состоянии, побудить ее выпить весь флакон. Уж точно лучше, чем медленная смерть, к которой она, похоже, стремится. Души, если не тела. И ее души, и его. Он снова заткнул флакон пробкой и поставил на высокую полку на кухне: будто жена – ребенок или собака и не дотянется туда, тогда как ей довольно всего лишь залезть на стул, чтобы обрести забвение.

Вскоре жену сморил сон, и Фробишер оставил ее спать, решив, что вполне может съездить в Найтсбридж и узнать, как мисс Келлинг провела время в «Аметисте», а не ждать до завтра «рапорта», как она это назвала. Он не ожидал, что мисс Келлинг найдет девушек, которых ищет, но, возможно, ей удалось заметить что-нибудь неладное в клубе, что-то такое, что может пригодиться. Поездка в «Уоррендер» – законное служебное дело, убеждал себя инспектор. Он сам себя обманывал и прекрасно это знал. Он хотел увидеть мисс Келлинг, хотел отдохнуть душой рядом с ней.

Ее не оказалось в «Уоррендере», оттуда его прогнала фурия, а затем он час провел в Гайд-парке, надеясь каким-то образом наткнуться на мисс Келлинг среди толпы выходного дня, но единственным человеком, которого он узнал, был Нивен Кокер: тот прогуливался со своей собакой, будто не имея ни единой заботы на всем белом свете. Фробишер не мог представить себе, каково это – чувствовать себя столь не обремененным жизнью.

Однако мисс Келлинг неуловима, как лесная нимфа. Не нимфа, напомнил себе Фробишер. Нельзя предаваться фантазиям. Он должен оставить солнечный свет и вернуться к Лотти, чтобы страдать вместе с ней.