– Что ж, спасибо, что рассказала мне о своем племени, – сказал он, когда они допили (второй) бренди.
– Своем племени? – Брови судомойки взлетели вверх, и это напомнило ему Эдит. – Будто мы совсем другая порода! – Она вдруг разгневалась. – Мы все люди, мы все равны! – (Коммунистка, что ли?) – И «мое племя», как вы выразились, может, и воры, но хотя бы этого не скрывают. Это ваше – с гнильцой!
Нанеся удар, она гордо удалилась. А Рамзи-то думал, они так хорошо поладили. Ну что ж, возможно, из нее выйдет интересный персонаж для романа.
Наметив их добычею себе[833]
– Сбежать? В Лондон? Правда, Фреда? – взволнованно гнусавила подруга. Ей по правде надо удалить аденоиды. – Прямо как Дик Уиттингтон![834]
– Ну, не совсем как он, но да, в Лондон, – сказала Фреда. – Сядем на поезд и уедем. Очень просто, если вдуматься.
Они только что вышли из кинематографа на Кони-стрит и теперь ели жареную картошку, горячую и жирную, прямо из бумажного кулька, бродя по площади Святой Елены, и тут Фреда впервые предложила эту дерзкую авантюру.
– Но что мы будем делать в Лондоне? – недоумевала Флоренс.
– Как что, танцевать, конечно же, – сказала Фреда. – И петь, наверное, тоже. На сцене. Станем звездами!
Флоренс неуклюже сплясала джигу на паперти церкви, давшей название площади. Фреда вспомнила Комичную Кошку, которую подруга играла в «Дике Уиттингтоне».
– О Фреда! – сказала Флоренс, мелодраматично прижимая руку к груди. – Как чудесно! Ты правда думаешь, что я могу стать звездой?
Комичная Кошка собиралась отправиться в Лондон с Диком Уиттингтоном.
– Конечно, – бодро ответила Хорошенькая Кошечка. Было ясно, что у Флоренс нет шансов, но Фреда не сомневалась, что у нее хватит оптимизма на двоих.
– Фреда, как ты думаешь, там улицы правда вымощены золотом? – спросила Флоренс, пока они дрожали на продуваемой ветром платформе вокзала в Йорке в ожидании поезда на Лондон.
Проклятая пантомима, подумала Фреда. Это оттуда Флоренс набралась фантазий о славе и богатстве. Успех требует упорного труда и железной дисциплины – не говоря уже о таланте, – а Фреда знала, что, если честно, Флоренс ни на что такое не способна.
– Нет, это просто сказка, – ответила Фреда, но ответ потонул в шуме прибывающего поезда.
Однако у них, в отличие от нищего Дика Уиттингтона, кое-что было за душой. Фреда рассудила, что имеет право наказать мистера Птицесвиста за порочные поползновения, и, когда увидела его куртку, висящую без присмотра на спинке стула в кухне, запустила руку во внутренний карман. Она была настороже, в глубине души ожидая, что какая-нибудь злобная тварь – крыса или хорек – откусит ей руку. Однако она осталась невредимой и сумела выудить улов – кошелек, толстый от субботней выручки в лавке.
Сам мистер Птицесвист был тем временем занят с Глэдис в гостиной (Глэдис настаивала, чтобы это помещение называли «залой»). Недавно он купил матери Фреды граммофон и стопку популярных пластинок, которые сейчас и проигрывал на всю громкость. Из так называемой залы доносились и другие звуки, но Фреда сомневалась, что они свидетельствовали о танцах; уж точно не со стороны мерзкого осьминога. Фреда видела, как они с матерью сцепились, их губы слиплись, будто они пытались высосать воздух из легких друг друга. Какая гадость!
Под прикрытием пения Билли Мюррея «Хлопай в ладоши! Вот идет Чарли!» Фреда выудила несколько банкнот из бумажника мистера Птицесвиста, прежде чем аккуратно вернуть бумажник на место. В общей сложности добыча составила четыре фунта десять шиллингов – небольшое состояние.
Деньги мистера Птицесвиста благополучно перекочевали в кошелечек Фреды, а кошелечек – в сумочку, неновую, доставшуюся от Ванды. Фреда планировала отбыть на поезде в Лондон еще до того, как Глэдис и мистер Птицесвист вылезут из несвежей постели. Фреда предвкушала, как разъярится осьминог, обнаружив, что его обокрали. На каминной полке она оставила прощальную записку, карандашом на своей лучшей розовой бумаге для писем.
Дорогая мама! Я сбежала в Лондон искать удачи. Я буду танцевать на сцене. В следующий раз напишу тебе, когда уже достигну славы! Не волнуйся за меня. Твоя любящая дочь Фреда.
Флоренс тоже внесла вклад в общую кассу – почти два фунта мелочью из голубой стеклянной копилки, разбитой по такому случаю.
Когда они расположились на скамейках вагона третьего класса и паровоз уже рвался в путь, Флоренс удивила Фреду: широко раскрыв глаза и онемев от торжества, она лукаво вытащила из кармана пальто нитку жемчуга и продемонстрировала Фреде, сидящей напротив. Фреда узнала ожерелье сразу: она не единожды видела его на пухлой шее миссис Ингрэм. Дункан однажды рассказывал ей о ловцах жемчуга на Цейлоне: о том, как они могут задерживать дыхание дольше, чем кто-либо другой, чтобы нырять в глубины за тайными сокровищами устриц. Фреда задалась вопросом, сколько раз им пришлось нырять, чтобы у миссис Ингрэм было красивое ожерелье.
Вслед за жемчугом, словно кролик из шляпы Вандиного фокусника, явились бирюзовая запонка (бирюза была камнем миссис Ингрэм по гороскопу) и синяя птичка – брошка из эмали и золота, которую, как знала Фреда, мистер Ингрэм подарил миссис Ингрэм на ее пятидесятилетие. По случаю этого юбилея устроили небольшое чаепитие, на котором присутствовала и Фреда, как и на многих других скромных семейных торжествах Ингрэмов. Глаза миссис Ингрэм наполнились слезами, когда она развернула маленькую синюю брошку.
– О, какой ты заботливый, Алистер, – сказала она. – Я так тронута. Спасибо, дорогой. – А мистер Ингрэм ответил:
– Дражайшая Рути, ты столько всего вытерпела.
«Что же вытерпела миссис Ингрэм?» – гадала Фреда. Самого мистера Ингрэма, решила она. Он был ужасно сухой старый чурбан. Они поцеловались – скромно, как и следует целоваться взрослым, по мнению Фреды.
– Убери, – прошипела Фреда, и ее голос потонул в шипении пара, выпускаемого паровозом перед отправлением.
В вагоне они были не одни. Пожилой мужчина у окна устремил все внимание на страницу некрологов «Таймс», но сварливая с виду женщина уже косилась на девочек неодобрительно: они были преступницами уже хотя бы в силу своего возраста и пола.
Довольно неохотно Флоренс снова спрятала сокровища. Будет плохо, когда Ингрэмы обнаружат, что их драгоценная Флоренс сбежала, и еще хуже, когда выяснится, что вместе с ней исчезли и драгоценности миссис Ингрэм. Фреда подозревала, что и в том и в другом обвинят ее. В конце концов, решила она, ее обвинят во всем.
Не успели они вылезти из поезда на вокзале Кингз-Кросс, как Фреда ощутила бремя наивности Флоренс. Пока они еще стояли на перроне, забирая свои чемоданы, к ним подошла женщина и спросила, не ищут ли они жилье, и Флоренс, как ластящийся брошенный пес, готовый подружиться с кем угодно, сказала: «Да, ищем, как мило с вашей стороны», прежде чем Фреда оттащила ее за рукав пальто. «Не разговаривай ни с кем, кто так к тебе подходит. Вообще ни с кем не разговаривай».
– Почему нет? Она просто хотела помочь, – запротестовала Флоренс.
Агнец, напрашивающийся на заклание! Неужели она никогда не слышала о торговле белыми рабынями? О желтой угрозе? Об арабских шейхах, держащих европейских женщин в плену в шатрах среди пустыни?
– Глупая, такое бывает только в кино, – сказала Флоренс. (И это от человека, легковерней которого Фреда не знала!) – И нам ведь правда надо найти где переночевать сегодня.
Время подходило к пяти.
– Уже почти время чая, – добавила Флоренс с тревогой человека, привыкшего к регулярному питанию.
«О господи», – подумала Фреда. Флоренс не привыкла сама о себе заботиться, а Фреде казалось, что она всю свою небольшую жизнь только этим и занимается. – Не будь такой ворчуньей, Фреда. Мы ведь приехали отдыхать, в конце концов.
Какой уж тут отдых! Это была большая ошибка – позвать простодушную Флоренс вместе с собой в Лондон.
