– Очень просто… Вы даже вряд ли что-то почувствуете…

Скальпель двигался, направляясь книзу. Глубже; язык ощутил привкус металла.

На лице было что-то мокрое, но это была не кровь, которая стекала по скальпелю к тонким резиновым пальцам, что его держали. Он еще крепче сжал веки; слезы просочились сквозь них и потекли, скатываясь к уголку челюсти. Сквозь его сдавленное дыхание прорвался детский всхлип.

– Не волнуйтесь… Все в порядке…

Слова в голове звучали громче, чем шепот доктора.

«Сновидец…» Ему захотелось это выкрикнуть. Стиснув зубы, он пытался проглотить страх, который запекся на языке.

Или же он умирал. Он знал, что и это может быть правдой, и это даже не самый худший вариант. Главное, чтобы оно быстрей закончилось.

– Просто великолепно…

Теперь уже все далеко. Свет погас, где-то глубоко внутри. Знакомая темнота вышла из черной глубины старческих глаз и окутала его своим уютом, все прощая. Он был глупцом, что так испугался. Чисто ребенок.

Враз от всего отрешившись, он полетел в глубокую мягкую мглу.

Он проснулся с болью в уголках челюсти. Брезжил вопрос – смутно, на краю сознания, – не вопил ли он с раззявленным ртом. Не на кого-то, а просто дурниной, в никуда.

Вокруг различался свет утра; тонкие бледные лучи пробивались в узкие щели между прибитыми к окнам досками. Неяркие блики четко очерчивались на голом полу.

Паника сна отступала вместе с замедлением пульса. Хотя он помнил и тот, другой мир, с его собственным светом… его призрачное навязчивое движение, как будто он зиждился в каком-то мягком, идеально прозрачном кристалле. Пока Майк сам в конце не оказался обездвижен (это, пожалуй, наихудшая часть припоминания). Он снова прикрыл глаза, делая один дрожащий вдох за другим, с ощущением, как каждый из этих вдохов с болью упирается в ребра. Там было что-то насчет… смотрового кабинета. Он лежал на столе, а на него сверху вниз падал свет. В той комнате все вокруг выглядело старинным: шкафы, черный рентгеновский аппарат с золотыми завитками надписей; даже само освещение – громоздкая лампа на складной лапе кронштейна. И в то же время все это было новым: шкафы как будто изготовлены совсем недавно, рентгеновский аппарат доставлен с завода… Это выглядело на редкость странным.

Все больше деталей воскресало вместе с тем, как он делал вдох за вдохом, скидывая с себя сонливость. Люди, что гуляли по лужайке в своей смешной старой одежде… хотя нет, не старой. Старинной – так будет точнее. Вроде антуража для костюмированного бала. Или как будто шли съемки фильма, только не было заметно камер. Что-то вроде «Великого Гэтсби»[911]. Хотя нет; он качнул головой, морщась от резкой боли в шее. Это, пожалуй, поздновато. Хлопушки и прочее дерьмо. Скорее, что-нибудь из Генри Джеймса. Сибилл Шепард из «Дейзи Миллер»[912]. Типа того. Зонтики и длинные платья с завышенной талией, так выгодно подчеркивающие девичьи груди, колье на шнуровках до подбородка…

Сухо сглатывая с зажмуренными глазами, он вдруг прыснул смехом, поняв, что нагнетает у себя стояк. «Значит, еще не сдох». Конечно, от этого ужас как много пользы («вот уж трахарь-горемычник»), и озорная вспышка уже угасала из-за боли, которую смех вышибал из ребер. Как в какой-нибудь гребаной интермедии Ленни Брюса[913]: вы издыхаете, вас изметелили до смерти и вышвырнули пинком под зад: о чем вы думаете? «Дерьмо». Мелкими частыми вдохами он унимал боль, давая ей ужаться настолько, чтобы можно было, открыв глаза, ощущать у себя на лице полоску солнечного света.

И все же та девушка с бадминтонной ракеткой, самая молоденькая, была очень даже неплоха. Стройняшка. Даже если взирала на него снизу такими же безжизненно-пустыми глазами, что и все остальные с их бакенбардами-котлетками и моржовыми усами. «Они», в смысле вся та костюмированная братия на лужайке. Публика из сна.

Линди хорошо бы смотрелась в одном из тех старинных нарядов. При мысли об этом его невзначай охватила грусть; в уголке глаза навернулась слеза. С волосами, зачесанными назад и приподнятыми над шеей, а не с этой трендовой ботвой до плеч. Гребаный стиль бимбо. Если он сдюжит, если когда-нибудь вернется (что под большим вопросом), то он так и поступит: купит ей такое вот платье или пошьет. А что, она на это пойдет, если решит, что в этом есть достаточный изврат и некая особая фантазия, ради которой он ее в это обряжает и выпускает на люди. Контраст всему тому обтягу и облепону, который едва прикрывает ей задницу, и всему тому дерьму с Мелроуз-авеню.

Было бы неплохо… Надо будет подумать…

Он почувствовал, что снова падает в мягкую темноту, и силой вытянул себя обратно. Если сейчас пойти ко дну, то обратно к свету можно уже и не выбраться. Он был на волоске от этого; это чувствовалось так явственно, как если бы он в реанимации боролся с остановкой сердца и ощущал, как он уходит, оставаясь вне досягаемости его рук и всей их сноровки. Он заставил себя открыть веки. Солнечный клинышек ткнул прямо в глаза, на мгновение ослепив. Он отвернул голову. Прижавшись щекой к голому дощатому полу, через пространство этажа можно было видеть округлую стойку с мраморной столешницей и изгибающуюся за ней парадную лестницу. Такую же, что представала ему во сне, только всю в пыли и клочьях паутины. В одной из полированных панелей спереди прилавка зияла вмятина. Часть мраморной столешницы была сорвана со стойки и брошена на пол; бледные осколки с прожилками валялись по полу, как кусочки сахарной пастилы.

Что-то еще было не так. Совсем не так, как когда его притащил сюда и положил на пол тот водила. Он поднял руку (левую, правая по-прежнему была безвольным, бесполезным придатком) и дотронулся до своего бока. Оголенной кожи и запекшейся на ребрах крови там не ощущалось; вместо этого чувствовалась текстура мягкой, тугой ткани. Приподняв голову от одеяла, он притиснул подбородок к ключице и тогда разглядел белые бинты, обмотанные вокруг груди. Они были запачканы пылью с пола, а разорванный участок кожи под мышкой начинал сочиться красным. Бинты затрудняли дыхание, сломанные ребра резко ныли. Усилие, с которым он пошевелился, отняло силы. Он упал на спину, глухо стукнувшись головой об одеяло. Потолок сверху расплывался, глаза теряли фокусировку. Подняв руку, он дотронулся до своей головы сбоку: там тоже были бинты. Улавливался даже слабый запах какого-то антисептика.

Рука шлепнулась немного в сторону и задела обо что-то мягкое. Непослушными пальцами он подтянул это к себе. Уже по цвету сразу стало ясно, что это его зеленая врачебная роба с выведенным на нагрудном кармане именем, из больничной прачечной. Задыхаясь от приложенного усилия, он прижал ее к своей перебинтованной груди. Перед глазами продолжала расплываться потрескавшаяся штукатурка потолка; пришлось их закрыть.

Ход мыслей не давал ему снова соскользнуть вниз. Кто-то его перевязал, пока он был еще без сознания – возможно, именно в этом и состоит привязка к тому сну; во всяком случае, той его части, где доктор. Хотя доктор здесь, возможно, и ни при чем: любой бойскаут со значком «За оказание первой помощи» мог сделать то же самое. И тем не менее… Виденный образ костлявого лица, обтянутого морщинистой кожей, вернулся незваным гостем. Со скальпелем и всеми прочими жутковатыми причиндалами. Глаза тревожно распахнулись навстречу успокаивающему солнечному свету. Подъем с пола Майка чуть не доконал: при перекатывании на бок боль сполохом пронзила позвоночник, дыхание с шумом отдалось в сломанных ребрах. Затем он оттолкнулся здоровой рукой и, стоя на коленях, подогнул под себя парализованную руку. Из этого положения он бросил взгляд через все пространство на стойку и лестницу, находящиеся будто за много миль отсюда. Проползти такое расстояние было совершенно несбыточно, тем более с одной недействующей рукой. Он сгорбился, перенося вес на другое предплечье. Если бы получилось подняться на ноги, оставаться в вертикальном положении…