Вошел Нивен с почтой, которую все поленились забрать с коврика у двери, и раскидал конверты по столу в сторону адресатов. Налил себе чашку кофе и пил стоя, не сняв пальто, – роскошный твидовый ольстер от Хантсмана. С бобровым воротником, в пышный длинный ворс которого Китти вдруг нестерпимо захотелось запустить пальцы; она протянула руку, но Нивен отмахнулся от нее, как от мухи. Воротник напомнил ей Моппета, их кота с Грейт-Перси-стрит. Его в прошлом году задавила телега мусорщика, и Китти думала о том, что из шкуры можно было бы набить чучело или изготовить воротник, и жалела, что этого не сделали. Можно было бы даже мумифицировать его, как египетскую кошку, что украшает бар в клубе «Сфинкс». Ей не разрешали посещать «Сфинкс» – самый разнузданный из кокеровских клубов, – но это ее не останавливало.

– Мама дезертировала, – сообщила Нивену Ширли, безжалостно обезглавливая второе вареное яйцо. – Самовольная отлучка.

– Значит, ее поставят к стенке, – сказал он. – Такая положена кара.

– Бедная мама, – рассмеялась Бетти.

– Что там? – спросила Китти, обвиваясь вокруг шеи Рамзи, как удав, пока тот вскрывал адресованный ему конверт.

– Отстань, ты меня душишь.

Она прочла вслух:

– «Приглашаем на веселье. Достопочтенная Памела Бероун просит Вас пожаловать на „Детский праздник“».

– Это еще что за хрень? – спросила Ширли. – Надо с собой ребенка приводить? Кошмар какой-то.

– Она из этих, золотой молодежи, – мрачно сказал Рамзи, отцепляя от себя Китти. – Положила на меня глаз, – добавил он. – Бог знает почему.

– Я знаю Памелу, – сказала Бетти. – Она ни капельки не золотая.

Все Кокеры презирали так называемую золотую молодежь.

– Она даже не такая уж и молодая, – заметила Ширли.

– Вообще никакая, значит, – сказала Бетти.

Они захихикали, довольные собой. Как обычно.

– Ты пойдешь? – спросила Китти.

– Может быть. Вдруг случится что-нибудь интересное.

– О чем можно будет написать, – подбодрила Ширли.

– Мама захочет, чтобы ты засветился, – сказала Бетти. – Лишний раз помахал флагом «Аметиста».

– У нас есть флаг? – спросила Китти.

– Наверняка там будет твой дружок Вивиан Куинн, – сказала Бетти.

– Он мне не дружок, – возразил Рамзи. – Его колонка – идиотизм. Он сам идиот.

– Вивиан Куинн? – оживилась Китти. – А я и не знала, что он твой друг.

– Он мне не друг, – повторил Рамзи. – Почему все так думают? Мы просто знакомы, вот и все. Он мне даже не нравится.

– Ты же постоянно с ним видишься, – заметила Бетти.

– Я и с тобой постоянно вижусь, но это не значит, что ты мой друг.

– Говорят, он пишет roman à clef, – невозмутимо продолжала Бетти, не обидевшись на колкость. – Интересно, Рамзи, тебя он тоже туда вставит?

Она засмеялась и тут же спросила:

– Эдит, тебе нехорошо? У тебя такой вид, будто тебя сейчас вывернет.

Эдит и впрямь позеленела, но мужественно оставалась за столом.

– С какой стати? – ответил Рамзи. – Если Куинн меня туда вставит, я его закажу.

– Кому же ты его закажешь? – спросила Китти.

– Нивену, конечно, – сказала Ширли.

– Я за тебя не буду руки пачкать, – ответил Нивен. – Я уже наубивался.

– Правда? Ты убивал людей? – спросила Китти. Брат представился ей в новом, интригующем свете.

– А ты думала, что делают на войне? Идиотка.

Бетти переключилась с салата на персик, методично очищая его серебряным складным ножичком, на котором были выгравированы ее инициалы, – подарок от поклонника. Нелли неоднозначно отнеслась к такому подарку: конечно, полезнее цветов, но зачем дарить женщине нож? Это почти приглашение к поножовщине, рассудила она. У Чехова было ружье, у Бетти – нож. В ее сюжете осторожность, похоже, необходима.

– Я тебя вчера видела, – обвиняюще сказала Бетти Нивену.

Нивен так и не сел, не снял пальто. Он всегда либо приходил, либо уходил, и домашние терялись, когда он застревал между двумя состояниями, вот как сейчас.

– Возле Сент-Джеймс-стрит, – не унималась Бетти. – Ты остановил машину у этих новых штук, «светофоров», и с тобой в машине была женщина.

– Кто она? – спросила Ширли.

– Никто, – ответил Нивен.

– Ну должна же она быть кем-то. Ты ее катал?

Бетти заржала (совершенно неподобающе для девушки из хорошей семьи):

– Ах, это теперь так называется?

– Правда катал, Нивен? – с похвальной невинностью спросила Китти.

Он проигнорировал вопрос.

– Ты опять уходишь? – поинтересовалась Бетти. Этот вопрос он тоже проигнорировал. – Подбросишь нас? Мы с Ширли едем в «Селфридж».

– Можно мне тоже с вами? – спросила Китти.

– Нет.

У Нивена была, по общему мнению, лучшая машина – «испано-сюиза», такая роскошная, что прохожие останавливались на улице, благоговейно любуясь ее красотой. («Божественно», – тянула Китти, и руки ее порхали в неизъяснимом жесте. Она вечно подражала какой-нибудь кинозвезде или знаменитости. Склонна была творить себе кумиров.)

– Нивен, ну так что, подбросишь нас? – повторила Бетти.

Уже оголенный персик у нее на тарелке представлял собой идеальный спелый шар – он мог бы выступить дублером одного из золотых яблок, что сбили с шага Аталанту.

Вместо ответа Нивен взял персик и смачно откусил. Возмущенная Бетти подскочила ошпаренной кошкой, вопя, что он поганый ублюдок, и желая ему сдохнуть. Эдит сказала:

– Тут ребенок! – («Где?» – спросила Китти.) И добавила: – Бетти, положи нож.

Нивен щелкнул пальцами, подзывая Сторожа, и оба быстро убрались, пока никто не втерся пассажиром в «испано-сюизу».

Остальные рассеялись так же плавно и инстинктивно, как стая ворон, которая вмиг разлетается кто куда. Эдит отправилась «полежать» к себе, но добралась только до уборной на первом этаже, и там ее во всеуслышание стошнило.

– Что бы это ни было, надеюсь, оно не заразно, – сказала Бетти.

– Она вчера хлестала джин, – заметила Ширли.

– Не стоило бы ей пить, она градус не держит.

Бетти с Ширли втиснулись в крохотный «санбим» Бетти, а Рамзи, воодушевленный верой Ширли в него, ушел к себе – обдумывать роман. Писателям надо много думать; в сущности, едва ли не больше думать, чем писать.

Покинутая всеми Китти вернулась на подоконник и прикончила такой же покинутый персик. Китти надеялась, что загадочный мужчина вернется на свой пост, но сад пустовал. Тогда Китти наполнила для себя ванну и вывернула туда целую банку ароматических солей «Русалка», спертую у Бетти. После купания Китти, чувствуя себя изрядно сморщенной, попросила кухарку сделать ей chocolat chaud[811] («Шо?» – переспросила недовольная кухарка), а потом стащила из кладовки несколько толстых ломтей ветчины и ела, пока ее чуть не стошнило, почти как Эдит.

Вернувшись наконец домой на Ганновер-террас после загадочной сцены в парке, Нелли застала Китти врасплох, внезапно возникнув у стеклянных дверей в гостиную. Двери были заперты, и Китти впустила мать, хоть у нее в голове и мелькнула мысль – не впускать.

– Тебе разве не пора спать? – спросила Нелли.

– Я только встала, – резонно ответила Китти.

Нивен занял привычное место в парикмахерском кресле, и его укутал горячим влажным полотенцем угрюмый мужчина по имени Эмин, который, казалось, держал на своих плечах всю тяжесть Османской империи. Он был свиреп и с размахом орудовал опасной бритвой. Эмин с Нивеном безмолвно соглашались по многим вопросам, особенно по поводу Черчилля и катастрофической глупости Галлиполи, но все равно Нивен не высказывал свои мысли на эту тему: никто не хочет обсуждать политику с человеком, держащим у твоего горла открытое лезвие.

Эмин по-турецки означает «заслуживающий доверия», не раз говорил парикмахер Нивену, будто нуждаясь в подтверждении своей честности. Нивен же, напротив, предпочитал прятать свои добродетели подальше от посторонних глаз. Например, женщина, которую Бетти вчера заметила в его машине возле Сент-Джеймс-стрит, и впрямь существовала, но вовсе не такая, какую вообразила Бетти. Бетти была одновременно и дальнозорка, и близорука – это надо еще умудриться («слепа как летучая мышь», по словам Нелли). Надень она очки, возможно, признала бы в женщине одну из уборщиц «Аметиста». (А может, и нет. Бетти была не из тех, кто обращает внимание на уборщиц.)