Импровизированная аудитория, рассредоточенная на траве, казалось, в основном состояла из однокурсников и друзей актеров. Все они были полны сил и молодости, точно как когда-то их обреченные предшественники. Война – мерзкая штука. Ее следует отправить обратно в ад, откуда она пришла, и никогда больше не выпускать. Гвендолен слегка тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли.

– Мисс Келлинг?

– Оса, кажется. Уже улетела.

Пес улегся спать, положив голову ей на колено.

Девушки, игравшие фей, мило скакали и кружились на траве, и Гвендолен подумала о Фреде. Она ведь играла одну из этих фей, кажется? Гвендолен хотелось бы увидеть ее на сцене. Возможно, она недооценила Фреду, возможно, у нее настоящий талант. Где она? Есть у нее талант или нету, надо продолжать поиски, подумала Гвендолен.

Они добрались до целительного финала. «…лучше все пойдет потом. Давайте руку мне на том! – продекламировал Пэк, сильно загримированный, с маленькими бумажными рожками на голове. – Коль мы расстанемся друзьями, в долгу не буду перед вами»[887]. Тут актеры взялись за руки, и зрители в едином порыве сдвинулись ближе и последовали их примеру.

Девушка, сидевшая ближе всех к Гвендолен, в венке из маргариток, какой сплел бы ребенок, робко протянула ей руку. Гвендолен, непонятно почему, вспомнила квакерское собрание – она несколько раз посещала их в Йорке по возвращении с войны, пытаясь найти утешение или смысл, но не нашла ни того ни другого. Она взглянула на Фробишера, сидящего по другую сторону от нее. Она ожидала, что он смутится, и, возможно, так оно и было, однако он все же протянул руку и крепко, но кратко сжал ладонь Гвендолен.

А потом все закончилось. Пес проснулся. Все разошлись в сумерках, и Фробишер помог Гвендолен подняться.

– Пора домой, – сказал он. Похоже, эта мысль его сильно удручала.

Прошло чуть больше недели с тех пор, как Рамзи Кокер пригласил Фреду перешагнуть порог «Аметиста» и оказаться в «стране фей». Фреда очень быстро избавилась от прежнего заблуждения, что ночной клуб – волшебная страна.

Хотя Фреда, естественно, об этом помалкивала, она еще никогда не танцевала с мужчиной. В танцевальной школе, куда она ходила в Йорке, ученицы осваивали все новейшие танцы в субботу днем после уроков чечетки, но практиковались друг с другом, по очереди ведя и следуя. А теперь партнерами Фреды стали представители противоположного пола, что было непривычно и не особенно приятно.

«Аметист» оказался шумным местом, ужасно жарким, безо всякого притока воздуха. Фреда удивлялась, как гости не умирают от удушья. Мужчины, затянутые в вечерние костюмы, потели, казалось, всеми порами, отчего окружающее их облако перегара и табачной вони становилось еще плотнее. И все они выглядели огромными по сравнению с Фредой – и все время наступали на ее бедные ноги. И все же она, кажется, пользовалась успехом, если успех измерять количеством мужчин, которые искали ее общества.

– Малышка – популярная штучка, – сказала Бетти Кокер матери. – Настоящая конфетка.

– Новинка, – добавила Ширли.

«Я не то, не другое и не третье, – подумала Фреда. – Я девушка».

Теперь у нее накопился кое-какой опыт общения с мужчинами постарше. Оуэн Вэрли не шел из головы, но на этот раз Фреда, по крайней мере, была готова к любому натиску, хотя самое худшее, что ей пришлось пережить, – к концу первого вечера большой палец ноги превратился в сплошной синяк.

– На войне как на войне, – сказала миссис Кокер.

Ерунда какая-то, но Фреда не возражала, потому что, когда клуб закрылся, хозяйка выгребла из жестянки десять шиллингов мелочью и все отдала Фреде. Десять шиллингов! Миссис Кокер сказала, что это от доброты ее сердца, так как обычно она платит девушкам в конце недели, но еще не решила, брать ли Фреду на работу. Она, очевидно, была «на условном сроке». Фреда думала, что такое бывает только с преступниками.

– Что ж, можешь прийти завтра, – сказала Нелли Кокер, – посмотрим, как ты справишься.

Удивительно было то, что на чаевых Фреда заработала еще больше. Она и знать не знала, что девушкам дают чаевые, пока первый неуклюжий партнер по квикстепу не сунул ей в ладонь шиллинг, задержав влажную лапу чуть дольше, чем хотелось бы Фреде. А потом ей дал на чай другой мужчина, и еще, и еще. Не то чтобы несметное богатство, но достаточно, чтобы не умереть с голоду, хотя на самом деле ей больше никогда не придется голодать, если она будет работать в «Аметисте», потому что там есть боковая комнатка, куда танцовщицы ходят, когда в зале затишье (чего никогда не бывает) или когда уже падают с ног от изнеможения. На столе лежат ветчина, сыр, сливочные крекеры, стоят кувшины с водой и большой чайник. «Лошадок надо поить», – говорит Нелли. (Я не лошадь, я девушка!) Еще два вида варенья. И печенье. Флоренс была бы счастлива в клубе – конечно, за исключением танцев. Где же она? Вдруг застряла где-то без еды? Даже без леденцов.

В первую ночь Фреде негде было спать, но благодаря умелой игре в прятки (она вспомнила Ванду, исчезающую в ящике фокусника) ей удалось остаться в клубе, когда его закрыли, и свить себе гнездышко в теплом уголке кухни. Спать среди больших кастрюль и сковородок и запахов прогорклого жира было гораздо менее тревожно, чем коротать ночь среди старых надгробий в садах Друри-Лейн.

Наутро она выскользнула раньше, чем в клуб пришли первые работники, и позавтракала в кафе на Дин-стрит, прямо за углом от «Аметиста». На заработанные деньги она могла позволить себе сколько угодно сосисок и потому в конце трапезы едва встала из-за стола.

Разумнее всего было бы начать поиски жилья, но вместо этого Фреда решила вернуться в ломбард на Мирд-стрит с намерением выкупить брошку в виде синей птички. Фреде казалось, что это необходимо, будто сама Флоренс должна была вернуться, если предъявить бережно хранимый ломбардный билет.

Флоренс в ломбарде, конечно, не оказалось, но и броши-птички тоже. Мало того, человек за прилавком клялся, что никогда никакой брошки на комиссию не брал. «Но у меня квитанция», – сказала Фреда, помахивая мятым клочком бумаги. Несмотря на вещественное доказательство, ростовщик заявил, что она ошиблась. Фреда хотела завизжать от досады, что и сделала, но ростовщик достал из-за прилавка крикетную биту и пригрозил «вышибить из нее дух», если она не покинет заведение. «Недовольна – иди в полицию», – язвительно сказал он. Нет, спасибо, подумала Фреда, вспомнив мерзкого полицейского, который отнял у нее полкроны и отправил на Тисбери-Корт.

Ростовщик, конечно, продал брошь. Он должен был хранить ее месяц, но продал при первой же возможности. Какой подлый поступок! Теперь какая-то другая женщина, не миссис Ингрэм, щеголяет маленькой птичкой. Фреда представила себе, как огорчится миссис Ингрэм из-за потери. Конечно, это не так страшно, как потеря Флоренс, но подруга и брошка неразрывно слились в голове у Фреды, пока она уныло брела по Уордор-стрит.

И все же, почем она знает, вдруг Флоренс уже вернулась домой, взяла и села на поезд и уехала обратно в Йорк, потеряв интерес к Лондону и Фреде. Эта мысль обрадовала Фреду. Ингрэмы простят все, даже потерю жемчуга и маленькой синей птички, а Флоренс продолжит жить с того же места, где остановилась. Может, когда-нибудь станет рассказывать своим детям, как однажды сбежала в Лондон.

Потому что, конечно, Флоренс выйдет замуж и заведет детей (Фреда представляла их себе аденоидными, с большими ступнями), и никогда не будет нуждаться в деньгах, еде и крыше над головой, потому что все нужное ей всегда обеспечит кто-нибудь другой. И к сцене она будет иметь какое-то отношение, лишь когда поведет этих самых детей на рождественскую пантомиму в Йоркский королевский театр. Вспомнит ли она Фреду, глядя, как деревенские дети танцуют и поют вокруг Аладдина с лампой или Джека с волшебными бобами в кармане?

Фреда совсем убедила себя в таком будущем Флоренс и уже начала злиться на нее за то, что та не удосужилась сообщить о своем благополучном возвращении в лоно семьи. Могла бы хоть черкнуть одну из своих треклятых открыток с достопримечательностями Лондона. Но открытку доставили бы на Генриетта-стрит, и миссис Дарлинг, вероятно, бросила бы ее в огонь.