– Выше, дорогая. Немного бедра, пожалуйста.

Фреда раньше как-то не задумывалась о том, что у нее есть бедра. Она воспринимала свои ноги как нечто цельное, сверху донизу.

– Отлично, Флора. Еще чуть выше. Не стесняйся, тут все свои, верно?

И, как лягушка пассивно сидит в кастрюле, пока вода нагревается, так и Фреда постепенно подтягивала юбку все выше, словно медленно поднимающийся театральный занавес. Фреде становилось все неприятней, но по ее телу хотя бы не шарили щупальцами.

– Превосходно, – пробормотал Оуэн Варли, багровея. – А теперь блузку, дорогая.

– Блузку? – Фреда решила, что ослышалась. Он же из руководства, как ему не стыдно!

– Да, блузку, то, что на тебе надето сверху. Снимай, дорогая. Мне нужно увидеть твои достоинства.

Фреда дрогнула. Столица, подумала она и расстегнула верхнюю пуговицу. Вода начинала закипать. Фреда потрогала вторую пуговицу, а затем сказала:

– Нет, простите, мистер Вэрли, я не могу.

– Не будь глупышкой. Давай же.

– Нет.

Он с усилием поднял громоздкую тушу со стула, и Фреда в ужасе ахнула при виде его расстегнутых брюк. «Висюльки» Ванды внезапно показались легкомысленно неподходящим термином для чего-то похожего на сырые бычьи потроха. Чем он занимался под прикрытием стола? Фреда повернулась, чтобы уйти, выпрыгнуть из кастрюли, но Вэрли был поразительно проворен для человека его размеров, и не успела она добраться до двери, как он перехватил ее, прижав к стене, и всей громадной тяжелой тушей придавил так, что она даже дышать не могла.

К удивлению Фреды, ее мысли неожиданно перенеслись к Маргарет Клизероу, католической мученице из Йорка, которую задавили насмерть – приплюснули дверью, а сверху навалили большие камни. Фреда знала эту историю только потому, что Ингрэмы католики. По ее опыту, никто, кроме католиков, не интересовался мучениками. Дверь мучители взяли из собственного дома Маргарет Клизероу – странная деталь, всегда интриговавшая Фреду. Она решила, что лучше бы ее придавили дверью, все равно чьей, чем слоновьей тушей Оуэна Вэрли.

– Ну давай уже, – брызгал он слюной, сражаясь с ее одеждой.

Фреда чувствовала, как толстые холодные пальцы шарят по ее телу в местах, где им совершенно нечего делать. Домогательства мистера Птицесвиста казались ничтожными по сравнению с этим. Меня подвергают поруганию, подумала Фреда. Она и не подозревала, что это слово входит в ее лексикон.

– Будь хорошей девочкой, – хрюкнул Оуэн Вэрли. Голос звучал так, будто он задыхался.

Кто-то из них двоих сейчас умрет. Либо у него случится сердечный приступ, пока он стонет и содрогается, либо Фреда задохнется от нехватки воздуха. Мученица во имя славы и удачи.

Фреда собрала все оставшиеся крохи сил и вцепилась зубами, как собака, в дряблые брыли обидчика. И, как собака, не отпускала, хотя ее чуть не стошнило от отвращения.

Оуэн Вэрли взвизгнул – насколько может взвизгнуть мужчина, когда его щека зажата в зубах девушки, – и попытался оттолкнуть ее, но Фреда все не отпускала. Если бы могла, она бы оторвала ему лицо, но в конце концов ей пришлось разжать челюсти. Оуэн Вэрли тяжело рухнул на пол и затих. Она убила его? Можно ли убить человека укусом?

Беги, подумала Фреда, беги и не оглядывайся. Беги, спасайся. Она не растерялась и схватила сумку Ванды – портфолио с фотографиями оказалось отброшено на пол, и это ее не волновало, но она не собиралась жертвовать ради Оуэна Вэрли их с Флоренс общей казной или драгоценностями миссис Ингрэм.

У Фреды не было ариадниной нити, чтобы найти путь из лабиринта. Она понятия не имела, каким чудом отыскала выход из театра, но все же отыскала. Промчалась мимо вахтера, мимо удивленной змейки свежих претенденток на Мейден-лейн. И оказалась у храма Тела Христова. Фреда знала, что в церкви можно найти убежище, но предпочла безопасную гавань «Лайонса» на Ковентри-стрит, где ее ждала Флоренс.

Фреда смотрела на себя в зеркало в дамской комнате «Лайонса». Она многократно прополоскала рот, но ей все еще чудился вкус крови Оуэна Вэрли. Выглядела она ужасно. Расческа осталась в сумке, и самое большее, что Фреда могла сделать сейчас, – это плеснуть холодной водой в лицо и пригладить волосы руками.

– Миленькая, что-нибудь случилось? – участливо спросила пожилая служительница дамской уборной.

– Нет, все отлично, спасибо, – сказала Фреда.

От слов доброй служительницы она чуть не расплакалась. Она дала бы ей на чай, но деньги, слава богу, были в безопасности в сумке, на стуле рядом с Флоренс. Какое счастье, что Фреда не бросила сумку в «Адельфи» – вернуться за ней было бы невозможно. Флоренс присмотрит за сумкой. Ведь правда? Вдруг на Фреду накатил тяжкий ужас, и в тисках жуткой паники она выбежала обратно в зал кафе, где происходила какая-то суматоха. Одна из подавальщиц кричала: «Воры!», и многие посетители повскакивали с мест, будто на спортивном матче.

Пока Фреда добралась до столика, волнение уже начало утихать. Люди вернулись по местам, к своему чаю. Пострадали не они, а кто-то другой.

– Они взяли твою сумку, – убито сказала Флоренс, увидев подругу.

– Они? Кто они?

– Воровки. Женщины.

– Почему ты их не остановила? – спросила Фреда. Она похолодела, почти заледенела от гнева. Почему Флоренс такая неосторожная и не следила за сумкой? Как можно быть такой дурой?

У Флоренс затряслась нижняя губа:

– Я не виновата. Это ты убежала и бросила сумку. Я так и знала, что ты обвинишь меня.

– Да, ты виновата! Ты тупая безмозглая корова! И совершенно зря я с тобой связалась!

Фробишер слонялся в конце улицы, подняв воротник пальто и надвинув шляпу на глаза. Он понимал, что для любого наблюдателя выглядит довольно подозрительно. Фробишер, однако, гордился тем, что умеет сливаться с фоном, как человек-невидимка Герберта Уэллса. Поэтому его бы удивило, узнай он, что на деле за ним самим следят – кто-то с блокнотиком вроде тех… нет, идентичных тем полицейским блокнотам, что выдавались из шкафа канцелярских принадлежностей, который, в свою очередь, свирепо охранялся седовласой мегерой, старшей письмоводительницей полицейского участка на Боу-стрит. Новый карандаш не выдавали, пока не предъявишь огрызок старого. Фробишер уважал экономию, но не любил скаредность. Он подумал, что стоит поговорить с этой женщиной, но она была в самом низу его списка приоритетов. Если только не окажется, что она тоже на содержании у владельцев ночных клубов Сохо.

За Фробишером действительно ходил хвост – со вчерашнего дня, когда владельца блокнотика отрядили за ним шпионить. В блокноте уже появилось множество заметок настолько банального содержания, что, увидев их, Фробишер был бы подавлен (хотя и не удивлен) заурядностью своей жизни.

ДЖОН ФРОБИШЕР вышел из дома в Илинге в 6:20 (утра), прибыл на Боу-стрит в 7:45 (утра). 12:00 дня. Фробишер покинул Боу-стрит в полдень, ходил по Сохо/Ковент-Гардену. Обедал (ветчина с жареной картошкой) в закусочной «У Джонни» на Цветочной улице.

Блокнот захлопнули и сунули в карман.

С тех пор как Фробишер начал работать на Боу-стрит, он почти каждый вечер являлся сюда следить за многочисленными делишками, творящимися в «Аметисте». Бесконечная череда людей, жаждущих удовольствий, проходила через двери ночного клуба. Война сделала людей гедонистами, хотя можно было бы подумать, что эффект будет обратным, что они с облегчением примут спокойную трезвенность мирной жизни. Фробишер никогда не понимал погони за удовольствиями как самоцели. Вероятно, такие взгляды делают его занудой в глазах окружающих. Он верил в умеренную жизнь – не был пуританином, но его удручали крайности поведения, которые приходилось наблюдать. Этого ему и в Илинге хватало.

Теперь, конечно, в воздухе витало новое беспокойство. Он предположил, что дело в разговорах о всеобщей забастовке, будто Лондону и без нее мало забот. Не то чтобы он не сочувствовал рабочим. Война во многом их подкосила. Теперь Англия живет в антиутопии.