На шарманке сверху вместо обычной обезьянки сидела собачка, маленькая, вроде терьера, в неуместном костюме Пьеро, включая маленькую коническую шляпу, залихватски заломленную набок, – она удерживалась на голове резинкой. Фробишер вылез из машины. Собака бесстрастно смотрела на него. Невозможно было прочитать, что творится у нее в голове – в основном скука, подозревал Фробишер. Собаки редко обладают свободной волей, они постоянно во власти чужой прихоти. Не так уж отличаются от людей, если подумать.

Он начал день с Пьеро и, похоже закончит тоже с Пьеро. Судьба смеется над ним.

– Сколько за собаку? – спросил он у шарманщика.

– Она не продается.

– Все продается, – сказал Фробишер.

Когда он наконец добрался домой, Лотти удивила его солнечным настроением и bouillabaisse[869] на ужин. Фробишер совсем не любил рыбный суп, но очистил тарелку и попросил добавки, чтобы отблагодарить за перемену погоды в доме. Лотти уже приколола брошь к воротнику блузки.

– Un oiseau bleu[870], – сказала она, вжавшись лицом в его шею. Как хорошо на время освободиться от мыслей о Гвендолен Келлинг.

Именно запах цветов вытянул Эдит из глубин, ошарашив сильно и неприятно, как нашатырный спирт. Эдит разделяла мнение матери о цветах, но сочла необходимым отблагодарить за приношение, слабо приподняв бровь. Фрезии лежали на подушке рядом с ее головой – неужели нельзя было придумать места получше. Найди вазу, ради всего святого, подумала она.

– Это ты? – прохрипела она.

(Разумеется, это был он.) Он сел на край койки Эдит, придавив ей ногу. Эдит попыталась поднять голову и не смогла. Она была ужасно слаба, словно из нее выкачали все соки. Губы потрескались и пересохли, жирные волосы, она знала, прилипли к черепу. Было унизительно, что ее выставляют напоказ в таком виде. Вот что плохо в больницах – любой может войти в палату и глазеть на тебя, когда ты в унизительном положении, выглядишь хуже некуда. Она неловко повернула голову, пытаясь уйти от тошнотворной приторной сладости фрезий, и тихо вскрикнула от боли – раскаленные иглы запульсировали в животе.

– Милая, тебе уже лучше?

Он очень давно не говорил ей ласковых слов. Должно быть, испугался, когда она постучалась в двери смерти. Что случилось бы, если бы они открылись и она переступила порог? Несомненно, она была бы осуждена за свои грехи. Не нашлась бы что сказать в свое оправдание.

– Я в порядке, спасибо, – пробормотала она. – Тебе необязательно было приходить.

– Конечно, я не мог не прийти. Ты мне очень дорога.

Дорога? Какое неправдоподобное слово для него. Просто нелепое.

Который час? Не слышно обычного фонового гула, сопровождающего часы посещений. Что, если ее родные застанут его здесь? Они сделают выводы. И будут правы. Он держал ее за руку, едва касаясь. Это было неприятно, и ей приходилось сдерживаться, чтобы не отдернуть руку, но он редко бывал нежен, поэтому она терпела. Она представила, как входит Нелли и видит их. Эта мысль вызвала у нее глубокое беспокойство. Она во многом призналась Нелли, пока они ехали в машине, но есть вещи, о которых ее мать никогда не должна узнать. Именно Эдит, а не Гвендолен Келлинг – причина падения дома Кокеров. Теперь Эдит может искупить свою вину, только предотвратив крах.

Лампы были зажжены, неприятные зеленые шторы на окнах – задернуты. Но занавески, отгородившие остальную часть палаты, раздвинуты. Любой может заглянуть. Эдит боялась, что снова появится Нелли. Да который же час? (И какой сегодня день?)

– Сейчас время посещений? – тревожно спросила она.

Нелли уже заглядывала, не придет ли она снова? Эдит надеялась, что нет.

– Нет, я заскочил по пути со службы домой. – У него есть дом и все, что с тем связано, но он редко упоминает об этом. Эдит знала, что у него недавно появился еще один ребенок. Плодовитая семья. Эдит однажды видела его жену на улице, под руку с ним, у входа в ресторан. Жена оказалась более привлекательной и менее затюканной, чем Эдит хотелось бы думать.

Как он прошел мимо старшей медсестры? Будь ты хоть самим королем, но если сейчас не время посещения больных, с трех до четырех, тебе укажут на дверь. Если только ты не Нелли, конечно.

Он рассмеялся:

– Сказал, что по служебному делу. Все равно меня тут знают. Ты была без сознания какое-то время, врачи сказали, что ты тяжело перенесла наркоз. Заражение крови. Как же это случилось?

Вот, значит, что ему сказали? Нелли, должно быть, щедро одарила персонал.

– Неизвестно, – ответила Эдит. – Может, на ржавый гвоздь наступила.

Она никогда не расскажет ему правды.

Он заметно вздохнул, она видела, как он собирается с мыслями, – это была прелюдия к вранью. Она знала его.

– Ты ведь ничего не сказала? – спросил он как бы между прочим. – Пока приходила в себя? Люди, бывает, болтают при выходе из наркоза.

Она уставилась на него. Так вот почему он здесь? Не из заботы о ней, а чтобы убедиться, что она случайно не проболталась. Ей вдруг стало холодно. От запаха цветов ее затошнило, и она махала рукой, пока мужчина не схватил эмалированный тазик и не помог ей сесть. Ее вывернуло наизнанку.

– Ну ничего, ничего, – приговаривал он, растирая ей спину.

У него уже есть дети, напомнила она себе.

Что, если бы она и впрямь его заложила? Или сказала ему, что собирается? Сказала бы, что с нее хватит его игр и она собирается его сдать? Что бы он тогда сделал? Ее мозг лихорадило. Она знала, что этот человек беспощаден, тем он ей и нравился, но что, если он обратит эту беспощадность против нее? Придется быть начеку. Эта мысль придала ей немного сил, и она сказала:

– Тебе лучше уйти.

– Скоро увидимся, Эдит. – Он клюнул ее в липкий лоб.

После его ухода ей стало легче. Вошла медсестра:

– Какие прекрасные цветы, мисс Кокер, я поставлю их в вазу.

Эдит все еще видела его в коридоре. Видела, как на него выскочила из засады одна из ночных медсестер, видела, как он включил шарм. Он не смог бы достичь своего нынешнего положения без шарма. Послышалась трель глупого смеха медсестры. Та сказала:

– А вы-то что здесь делаете? Неужели пришли нас всех арестовать, а, господин инспектор Мэддокс?

Мэддокс! Нелли так изумилась – а с ней это редко бывало, – что охнула вслух, отчего проходящая мимо медсестра спросила, всё ли в порядке.

– Вполне, спасибо, – сказала Нелли.

– Вы кого-то ищете? – настаивала медсестра.

– Уже нашла, спасибо, – сказала Нелли, глядя в конец коридора, где находилась палата Эдит. Занавески были раздернуты (надо будет поговорить об этом с кем-нибудь), и Нелли все видела совершенно отчетливо. Медсестра задержалась – время посещений давно прошло, и ее смущало присутствие Нелли, но Мэддокс не единственный, кто умеет обойти правила. По опыту Нелли, новенькая фунтовая банкнота служит билетом на вход куда угодно (и на выход тоже). У нее в кармане шубки (соболиной) лежал целый ворох таких. Несмотря на все искусство портнихи с Чандос-плейс, даже она не могла скроить шубу так, чтобы Нелли не выглядела неким гигантским млекопитающим. («Бобр или очень крупная выдра, – сказала Бетти сестре. – Когда она умрет, эти соболя будут мои». – «Если она умрет», – ответила Ширли.)

Нелли жестом отпустила медсестру. Та обнаружила, что послушно удаляется, очарованная таинственной силой Нелли.

Эдит призналась матери, когда была при смерти, на заднем сиденье «бентли».

– В грязном переулке? – сказала озадаченная Нелли. – Баба со спицей и ложкой?

А ведь на Харли-стрит прекрасные клиники, и можно было бы отвести Эдит туда. Чем она вообще думала?

Однако Эдит не призналась, кто отец.

– Кто он? – настаивала Нелли. – Он женат?

Но Эдит хранила молчание, а затем лишилась чувств, и Нелли осталась в неведении, а это было положение, в котором она не любила находиться. Мужчины никогда не увивались за Эдит. Она казалась маловероятной кандидатурой для страсти.