– Он бродит по улицам, ища жертв, – говорила Флоренс, – потому что мы его раскопали и потревожили его вечный покой.

– Никакие не «мы», – раздраженно говорила Фреда. – Я его не раскапывала. Я даже не знаю, где этот Египет.

В Йорке нельзя было ни газовую трубу проложить, ни новую сточную канаву прокопать, чтобы не наткнуться на римский скелет. Если бы покойникам не нравилось, что их «вечный покой» нарушают, то улицы родного города девушек наверняка кишели бы неупокоенными духами. («Так и есть», – говорила Флоренс.) У соседа Фреды по Рощам в угольном подвале хранился римский скелет, и люди платили по два пенса, чтобы прийти и поглазеть на него. Фреда предпочитала потратиться на пакетик грушевых леденцов.

А еще видения! За день до отъезда в Лондон девочки забрались по винтовой лестнице на крышу собора. Фреда хотела попрощаться с Йорком, собираясь покинуть его навсегда. Флоренс пыхтела, кряхтела и жаловалась на головокружение на каждом витке, в то время как Фреда – мастерица пируэтов, не будем забывать, – скакала по ступенчатой спирали и всячески подбадривала подругу. День был ясный, и, когда они добрались до вершины, перед ними раскинулась долина Йорка.

– Отсюда как будто виден весь мир, – сказала Флоренс.

– Ну, не совсем весь, – сказала Фреда. – На самом деле крошечная часть.

– Как ты думаешь, если отсюда прыгнуть, то полетишь?

– Нет! – Какой же простофилей иногда бывает Флоренс! Фреда строго сказала: – Не полетишь. Упадешь.

– Я думаю, ангелы нас подхватят. Мне кажется, я их вижу, они ждут вон там, – сказала Флоренс, неопределенно показывая вдаль, на холмы. (Иногда Фреда и впрямь беспокоилась за подругу.) – А вон там Харрогит, – уверенно добавила Флоренс.

Видимо, в ее школе на уроках географии много времени проводили, рисуя и раскрашивая карты Йоркшира. Флоренс с матерью часто ездили в Харрогит на поезде, миссис Ингрэм предпочитала тамошние магазины. По словам Флоренс, в Харрогите «полно ангелов». Вот дурочка. Фреда однажды тоже поехала, и, несмотря на послеобеденный чай в кафе «У Бетти», бесконечное шатание по магазинам смертельно ей наскучило, ангелы там или не ангелы.

Однажды девочки пошли с миссис Ингрэм во фруктовую лавку Хэннонов на Стоунгейт – миссис Ингрэм прослышала, что там есть «моченые грецкие орехи», и горела желанием удивить ими мужа. Фреда не могла представить, зачем кому-то захочется есть грецкие орехи, моченые или какие угодно. Они горчат и застревают в зубах. Изо всех орехов Фреде нравился только засахаренный миндаль от «Терри», в нежных пастельных тонах, который миссис Ингрэм держала в серебряной вазочке в буфете. «Филигрань», – загадочно сказала миссис Ингрэм, когда Фреда восхитилась узорчатым ажурным бордюром, окаймляющим вазочку. На слух Фреды это звучало как что-то связанное с игрой или, может быть, как хорошенькое имя для девочки.

В лавке Хэннонов Флоренс вдруг оживилась, заявив, что видит лик Девы Марии на большой дыне. «Канталупа», – сказал продавец в коричневом халате, будто это могло объяснить видение. Фреда никогда раньше не видела дынь, хоть без Мадонны, хоть с Мадонной, выдавленной на лягушачье-желтой поверхности. Теперь, конечно, живя так близко к рынку Ковент-Гарден, она считала себя знатоком фруктов и овощей со всего мира.

Фреда все больше терзалась угрызениями совести из-за беспокойства, которое причиняла Ингрэмам, а вот сама Флоренс казалась на удивление невосприимчивой к чувству вины. «Дражайшая Рути, ты столько всего вытерпела». Сейчас миссис Ингрэм терпит гораздо больше, думала Фреда.

Однако Флоренс регулярно посещала мессу в церкви под названием «Корпус Кристи», католическом храме на Мейден-лейн, и Фреда гадала, исповедалась ли там подруга и получила ли отпущение грехов (Флоренс и научила ее этим терминам). Как, должно быть, удобно регулярно начинать с чистого листа.

«Корпус Кристи» означает «Тело Христово», объяснила Флоренс озадаченной Фреде, когда та спросила. Над алтарем церкви висело большое распятие. По сути, это казнь, разве нет? Фреда решила, что с тем же успехом могли бы там виселицу поставить. Жуть. И все же храм Тела Христова был великолепен, словно особенно роскошный театр. Фреда заглянула внутрь (осторожно, а то вдруг ее охмурят) и поняла, что ей хочется иметь бога, какого угодно, если он дает право на такое великолепие. В детстве Фреду иногда водили в воскресную школу – два слова, которые, по ее мнению, не должны стоять рядом, – но школа разочаровала ее скудостью интерьера.

Совсем маленькой Фреда играла в «Гаммельнском крысолове», постановке труппы Сетлмент-Плейерс, хромого мальчика, отставшего от всех других детей. Это была роль без слов, поэтому Фреде, помимо хромоты, велели быть еще и глухонемой. Она играла на публику и получала много сочувствия, на поклонах ей даже устроили отдельную маленькую овацию. Вместо того чтобы поменять в тексте мальчика на девочку, Фреду спросили, не подстрижет ли она волосы. У нее тогда были чудесные длинные косы, но, конечно, она отрезала их. Ради роли она была готова на всё. А теперь в роли Крысолова выступила она сама: завлекла Флоренс и увела ее неведомо куда.

На душе у Фреды скребли кошки. Если бы не она, подруге ни за что не пришло бы в голову сбежать из дома. У Фреды было предчувствие, что эта история плохо кончится. Так или иначе.

Фробишер прислал в «Уоррендер» еще одну записку. Сдержав слово, он отправил констебля по танцевальным школам и в итоге вытянул счастливый билет, узнав название заведения, которое посещали Фреда и Флоренс. «Мой констебль уже расспросил там, – писал Фробишер, – так что вам нет необходимости туда идти».

– Но, конечно же, я пойду, – сказала Гвендолен, обращаясь к записке.

Пышно названная «Академия танца Вэнбру» располагалась на Фрит-стрит, и Гвендолен решила отправиться туда пешком – как вскоре стало ясно, большая ошибка. Во-первых, идти было далеко, а во-вторых, оказавшись в Сохо, Гвендолен безнадежно заблудилась в лабиринте улиц. Люди, у которых она спрашивала дорогу, похоже, были столь же несведущи в топографии столицы, как и она сама. Должно быть, она добрых полчаса плутала по лабиринту, прежде чем случайно наткнулась на Фрит-стрит. Без карты не обойтись.

– Что ж, для девушки всегда что-нибудь найдется, пока она не увяла, – сказала Ада Шербурн. «Мисс Ада Шербурн – преподавательница танцев» царила в академии Вэнбру. Внешность мисс Шербурн ошарашивала: бледная, как выросший во тьме побег, в идеально сидящем черном платье (элегантном, а не похоронном), с такой безупречной осанкой, что Гвендолен почувствовала себя полной замарашкой. Мисс Шербурн также не стриглась: длинные волосы были уложены в аккуратную, но замысловатую прическу, на которую у Гвендолен ушли бы часы (если бы она вообще смогла такое воспроизвести). Гвендолен сразу воспылала неприязнью к учительнице танцев.

– Да, насколько я помню, они здесь занимались, – сказала мисс Шербурн. Когда прозвучали имена Фреды и Флоренс, у нее дернулся глаз. Возможно, это просто нервный тик.

– Когда вы видели их в последний раз?

– Ах, не припомню, – туманно ответила преподавательница. – Возможно, несколько недель назад. К сожалению, таланты Фреды оказались посредственными, она довольно неуклюжа. То есть у нее сносный чечеточный шаг и слух есть, но я знаю полсотни девушек поспособнее. А уж бедняжка Флоренс… Возможно, они перешли куда-нибудь в менее респектабельное место.

Что это значит?

– Скажите, мисс Келлинг, кем они вам приходятся, эти девушки?

– Это девушки, которые пропали, мисс Шербурн, вот кем они мне приходятся.

– Я бы на вашем месте поискала по ночным клубам. Такие, как Фреда, – лакомый кусочек для Нелли Кокер мира сего. Она пожирает их. Хотя я предполагала, что они вернулись в родную деревню, на север.

В устах Ады Шербурн слово «север» прозвучало как оскорбление.

– Йорк, – защищаясь, подсказала Гвендолен. – На самом деле очень приятный город. С древней историей.