– Потому что вам не положено ходить и допрашивать невинных людей.

– Я не уверена насчет «невинных», и с этим домом что-то не так. – Гвендолен вернула чашку на блюдце с несколько излишней силой. – Вы должны пойти туда сами, – настаивала она. – У вас наверняка лучше нюх на злодеяния.

– Вы пытаетесь лестью побудить меня к действию, мисс Келлинг?

– Нет! Я никогда не льщу, если могу этого избежать, – сказала она со смехом и после паузы добавила: – Знаете, я бы хотела, чтобы вы называли меня Гвендолен.

– И тогда вы стали бы называть меня Джон?

– Нет, – твердо сказала она, качая головой. – Вам это не подходит. Думаю, я стала бы называть вас Фробишер. Я и без того вас так называю, в мыслях.

– Правда? – Она думает о нем, когда его нет рядом? В мыслях? Это волновало.

– Хотя…

– Хотя?

– Мне в целом нравится «инспектор». Выпьем еще чаю, и я расскажу вам, что выведала о клубах Нелли.

Проводником в подземном мире Кокеров для нее служил Рамзи Кокер, младший сын, пояснила она. Как Вергилий для Данте. «Хрусталька», сказала она (снова раздражающая фамильярность, отметил он), похоже, самый элитарный из всех клубов Нелли, с большим отрывом. Загибая пальцы, Гвендолен сказала, что встретила как минимум двух судей, двух кабинет-министров, трех членов парламента, четырех пэров и англиканского архидиакона – и всё за одну неделю!

– Только мужчины? – спросил Фробишер.

– Нет, конечно, многие были с женами.

– Но многие другие – нет?

– Как в любом лондонском клубе, – сказала она. Она защищается, подумал Фробишер. Или противится, он не был уверен.

– Должно быть, вас не удивит, если я скажу, что не любитель клубов, – сказал он.

– Действительно не удивит, инспектор.

Что касается других клубов – «Сфинкс», сказала она, «странный», в «Фее» «довольно мило – очень хорошие сэндвичи», а в «Лисьей норе» – «энергичная атмосфера». Рамзи, второй сын, – «мечтатель, кажется младше своего возраста». Бетти и Ширли она встречала только мельком (похоже, они всюду ходят парой) и пока не смогла составить о них мнение. Еще одна сестра, Эдит, «побывала при смерти», по словам Нелли, и все еще прикована к постели. Самая младшая из всех, Китти, ужасно страдает от недостатка внимания.

– А старший сын, Нивен? Что он собой представляет?

– О, я с ним едва знакома, – небрежно сказала она и добавила, обмахиваясь рукой: – Ужасно жарко тут, правда?

– Правда? Боюсь, я мерзляк, – сказал он без иронии. – А что же «Аметист», мотор, приводящий в движение машину империи?

«Аметист» не поддается описанию, сказала Гвендолен, или, во всяком случае, его нельзя описать одним словом. «Бурлящий», если уж нужно ровно одно. Фробишер усомнился в пригодности этого слова, оно казалось слишком лестным. «Аметист» – единственный клуб, в котором Гвендолен побывала как гость («по вашей просьбе, напомню»), и это позволило ей увидеть его совершенно под другим углом.

– Там весело, понимаете? – сказала она. (Инспектор, по ее мнению, явно не понимал.)

– Там застрелили человека, – напомнил Фробишер. – Для него не очень-то весело.

– Ну хорошо, весело до этого момента, – уступила она. – Вы спрашивали в больницах? Нашли его? Альдо?

– Нет, но у этих банд часто бывает врач на жалованье. Обычно из лишенных лицензии. А что насчет Нелли Кокер? Есть ли у вас хоть намек на что-нибудь, что позволит водворить ее в Холлоуэй, где ей самое место?

– Простите, ничего. Но я буду настойчива. А вы, в свою очередь, должны дальше искать Фреду и Флоренс. – Таково было соглашение, сказала она. Фробишер возразил, что не помнит никакого такого соглашения, и она ответила: «Похоже, у вас очень плохая память». Значит, не лесть, а принуждение.

– Вы не съели свою половину булочки, – сказала она. – Можно мне ее?

– А что насчет девушек? – спросил он.

– Танцевальных хостесс? Они, кажется, довольны жизнью, во всяком случае, те, кто работает в «Хрустальной чаше», – определенно. Милые девушки, никаких подозрительных дел я не видела. Им хорошо платят, но на самом деле они работают за чаевые, весьма существенные.

– А как насчет вас, мисс Келлинг, вы работаете за чаевые? – спросил Фробишер, наблюдая, как она доедает булочку «Челси».

– Нет, – сказала она. – Я работаю на вас. Помните?

– Опять же меня, кажется, подводит память. Я готов был поклясться, что вы работаете исключительно сами на себя.

Фробишер не мог не сравнить энергию Гвендолен с вялостью Лотти. Как обычно, сегодня утром, пока он вставал и собирался, жена лежала в постели. Что она делает после того, как он уходит на работу? Остается в этой позиции весь день, поднимаясь только вечером, перед тем как муж возвращается домой? Раз или два, когда он приходил, она все еще была в ночной рубашке. Он не комментировал. Он обыскал дом в поисках шприцев и наркотиков, но ничего не нашел. Конечно, это не значит, что их нет. Лотти, как он узнал за годы, более чем способна на хитрость.

Он вздохнул, и Гвендолен спросила:

– Инспектор? Что-то не так?

– Вовсе нет, мисс Келлинг.

– Гвендолен, – напомнила она ему.

– Гвендолен, – эхом отозвался Фробишер с некоторым колебанием.

Имя неловко задержалось на языке, но она, казалось, не заметила. Хватит уже ходить вокруг да около, подумал он. Как там у Шекспира? «Натяни арбалет решимостью, подкрути колки да хорошенько прицелься»[881]. Но это ведь леди Макбет говорит, верно? А она вряд ли тот персонаж, у которого можно искать советов по обращению с женщинами.

Он снова вздохнул, набрался духу и сказал:

– Гвендолен?

– Да, инспектор?

Он выдавил из себя:

– Хочу кое-что спросить у вас.

– Спрашивайте, инспектор. Я вся внимание.

– Я хотел бы сделать вам приглашение.

– Приглашайте, – сказала она.

Он рассказал ей о недавно купленном автомобиле и спросил, не хочет ли она поехать с ним на прогулку.

– Безусловно, – сказала она.

– Правда?

– Конечно. Вы ожидали, что я откажусь?

– Видимо, да. Когда вам будет удобно?

– Ну, сегодня у меня выходной день или, возможно, лучше сказать, выходная ночь. Следующий только через неделю. Но конечно, вы вряд ли сможете прогулять работу без предупреждения.

Он помедлил, прежде чем сказать:

– Мой прогул не будет проблемой. – А затем: – Carpe diem, мисс Келлинг!

– Гвендолен.

– Гвендолен!

Наконец-то он заискрился.

Когда они покидали вокзальный буфет, инспектор велел ей идти первой и сказал, что последует отдельно.

– Плащ и кинжал, – сказала она. Слишком радостно.

– Вряд ли, – сказал он. – Просто здравый смысл.

Наверно, я самый скучный человек в мире, подумал он. И решил, что это не исключено.

С безопасного расстояния он наблюдал, как она садится в такси, болтая с водителем, словно они старые друзья, и снова позавидовал ее непринужденности.

Инспектор подождал, пока такси отъехало от тротуара, и лишь тогда вышел из здания вокзала на площадь. Он приехал не на машине, так как слегка робел из-за оживленного движения вокруг Паддингтона. Ему нужна открытая дорога, чтобы полностью освоиться с «остином». И она у него будет. Он был в эйфории – Гвендолен приняла его приглашение. Он заметил трамвай, приближающийся по другой стороне дороги, и пустился в погоню, воодушевленный успехом и слишком счастливый, чтобы заметить, что за ним наблюдают.

Нелли невозмутимо сидела на скамейке у лодочного пруда в Риджентс-парке со свежей неразвернутой газетой «Экспресс» на коленях. Нелли не делала попыток раскрыть ее и прочитать, а просто тихо сидела, словно созерцая пруд. Никакой наблюдатель не смог бы проникнуть во внутреннюю работу ее мозга. Впрочем, никто на нее и не смотрел. Женщина пятидесяти с лишним лет, в повседневной унылой одежде еще более невидима, чем библиотекарша.