Рамзи вышел из кладовки с туфлей в руке в поисках ее владелицы и обнаружил, что музыканты уже рассаживаются по местам и настраивают инструменты и танцовщицы подтягиваются, треща без умолку: их карминовые губы еще свежи, пудра пока не запеклась кусками в складках усталых лиц. Они были как свежие цветы, которые к концу вечера поникнут, поблекнут. (Отличный образ, подумал Рамзи. Впрочем, я наверняка забуду.) «Добрый вечер, мистер Кокер… Добрый вечер, мистер Кокер», – щебетали девицы. Рамзи что-то буркнул в ответ. Он показал туфлю, и одна из девушек сказала:

– Ой, глядите, принц явился искать Золушку.

– Я подумал, может, это кто-то из вас обронил, – сказал он, но хозяйка туфли не объявилась.

Из воздуха сгустился управляющий-шотландец и сказал:

– Что-нибудь еще, мистер Кокер? Мы все уже готовы.

Все они жаждали от него избавиться. «Вали-ка ты нахер, пижон херов», – все еще болезненно отдавалось в мозгу.

Рамзи хлопнули по плечу: это явился Геррит в феске, готовый к вечернему наплыву веселящихся.

– Ну-ка выпей, – сказал он, протягивая Рамзи стакан воды. – И позволь, я приму вот это, – и отобрал у Рамзи туфлю, которую тот все еще сжимал.

У Эдит было назначено свидание с любовником, и она пошла, хоть ей и нездоровилось. Пожалуй, они были самой неромантичной парой из всех посетителей ресторана «Пиноли» на Уордор-стрит.

Несмотря на относительно ранний час, в «Пиноли», как обычно, кипела жизнь. Можно было бы ожидать, что любовник предпочтет держаться в тени, но ему нравились людные, оживленные места. В этом плане он совершенно лишен стыдливости. Эдит думала, что однажды это его погубит. И все же часто именно наглецы выживают, а кроткие идут ко дну, верно ведь? Эдит не была кроткой, но рисковала пойти ко дну.

– Ты что-то сделала с волосами, – сказал он.

Это комплимент? Его хвала всегда была уклончивой. Эдит редко удостаивалась восхвалений от представителей мужского пола. «Бетти и Ширли досталась красота, – говорила Нелли, – а тебе мозги. В этом ты пошла в меня. Тебе бы следовало радоваться». Бетти и Ширли завоевали стипендии в Кембридж, напомнила Эдит матери. «И посмотри, какими дурами они оттуда вышли», – сказала Нелли.

У Эдит аппетит был «на нуле», о чем она и сообщила любовнику, подсев к нему. Он сейчас поглощал table d’hôte[842] за три шиллинга. Только что прикончил тарелку filets de hareng à la meunière[843], в то время как Эдит слегка пригубила суп crème chasseur[844], от которого ее лишь сильнее затошнило. Она с отвращением смотрела на сельдь – все эти крошечные косточки так и норовят застрять у человека в горле. В детстве, когда они еще жили в Эдинбурге, она подавилась рыбной косточкой. Она понятия не имела, от какой рыбы, но сельдь казалась главной подозреваемой. Нелли перевернула дочь вверх ногами и трясла, как копилку. Тщетно. В конце концов косточку извлекла медсестра в детской больнице. Эдит запомнила тряску, а не косточку. Любовник перешел к десерту и начал уничтожать bombe pralinée[845].

– Что с тобой такое?

– Небольшой кишечный грипп, наверное, – сказала Эдит небрежным тоном, хотя желудок все еще сводило от стойкого селедочного запаха. Она ни за что не скажет правду. Решит свою проблему без его ведома. Иначе никогда от него не освободится.

– Как ты думаешь, я привлекательная? – спросила она после паузы, в течение которой наблюдала, как он поглощает bombe.

Ел он на удивление неизящно. В последнее время она замечала в нем одни лишь недостатки. Видимо, так и умирает любовь, хотя подходит ли слово «любовь» к тому, что между ними было? Вопрос был задан не с жеманством, характерным для некоторых женщин. Эдит никогда в жизни не жеманничала. Скорее, это было просто любопытство. Она знает, чем ценна для этого мужчины, и тщеславие тут ни при чем.

– Думаю ли я, что ты привлекательна? – повторил он. Он обдумывал вопрос слишком долго. (Скажи попросту «да», раздраженно подумала она.) – Я бы сказал – ты миленькая.

Не то, с горечью подумала она. «Не по-хорошу мил, а по-милу хорош», – любила повторять ее мать. У Нелли в арсенале была куча бессмысленных фраз.

– Мне пора, – резко сказала Эдит.

– Мне тоже, – сказал он, из чего мы могли бы заключить, что дома его ждет семья, и, хотя так оно и было, по вечерам он обычно искал каких-нибудь грязноватых приключений. Он католик, он в любом случае никогда не бросил бы жену. Эдит черпала в этом некоторое утешение.

– Что ж, полагаю, скоро увидимся, – сказала она после того, как он попросил счет.

– Видимо, да, – сказал он.

В последнее время она старалась держать его на расстоянии. Его это забавляло. Она гадала, не в последний ли раз видит его. Она боялась, что, даже если порвет с ним, он все равно будет ее преследовать. Он не может просто так ее отпустить, она слишком много знает.

Когда-то, не так давно, Эдит была во власти его чар. Он красив, коварен, и у него всё сложно – эти три качества влекли Эдит, казались ей интересными, особенно по сравнению с жадными до удовольствий тупицами, населявшими ее рабочую жизнь. Даже умные люди, казалось, впадали в идиотизм, стоило им оказаться в ночном клубе. Теперь, однако, она поняла: «интересный» – это последнее, что стоит искать в любовнике. Он обладает большой властью, большей, чем она, но и она сильна. «Надо быть начеку», – подумала она. Если им суждено сразиться друг с другом, легкой победы ему не видать.

– Тебе нужно домой, – сказал он. – Ты сама не своя.

– Можно подумать, я не в курсе, – сказала Эдит.

У нее был план. (Недаром она дочь своей матери.) Настала пора приводить его в исполнение.

Эдит быстро покинула «Пиноли» и поймала такси, пока мужчина еще расплачивался по счету. Она не хотела, чтобы он знал, куда она поехала. А ехала она не домой.

– Бедфорд-стрит, – сказала она водителю, не желая называть истинный пункт назначения. На Бедфорд-стрит она вышла, расплатилась и прошла остаток пути пешком.

Насколько удалось разузнать заранее, процедура должна занять совсем немного времени. Если повезет, она обделает дело и вернется на Ганновер-террас к ужину.

Она шла по Генриетта-стрит, ища дом четыре. На этой двери номера не было, но, поскольку домишко был зажат между номерами два и шесть, она решила, что нашла нужный. На двери висел уродливый железный молоток с лицом демона, а может, и самого дьявола. Что ж, подходит к случаю, подумала она, приподняла его и решительно постучала. Дверь распахнулась; казалось, за ней была пустота, и Эдит окликнула:

– Миссис Дарлинг?

В ответ наружу вымахнула костлявая рука, схватила Эдит и втянула ее внутрь.

Китти, как обычно, бросили, предоставив ей свободу бродить по комнатам сестер в доме на Ганновер-террас. Комнату матери Китти тщательно обыскала уже несколько раз, но, к ее разочарованию, единственное, что удалось найти, – потертый мешочек под матрасом. Там были зуб, прядь волос, заплесневелая лапка какого-то животного и прочая мелочь. Китти не могла не понять, что это какие-то колдовские штучки. Она выбросила мешочек в канал – вдруг колдовство направлено на нее – и потом изобразила полное неведение, когда Нелли ее расспрашивала.

Она взяла из гардероба Бетти лисью горжетку, намотала ее на шею и накрасила губы помадой Ширли, кроваво-красной «Молинар». В комнате Эдит она «позаимствовала» два шиллинга из стоящей на туалетном столике шкатулки, инкрустированной иглами дикобраза. Визиты Китти в эту комнату не поощрялись, поэтому было интересно изучать вещи Эдит. На туалетном столике стоял флакон «Шалимара». Заинтригованная, Китти побрызгала им на запястья. Эдит вроде бы не пользуется духами.