– Не смей обо мне писать! – Рамзи наконец взорвался и ударил, но мимо, поскольку накачался «Материнским молоком». Удар пришелся в пустоту, а Куинн, на удивление легкий на ногу, ловко увернулся.
– Тебе лучше уйти, Кокер, пока ты себе чего-нибудь не повредил, – рассмеялся он. – В любом случае я возвращаюсь на праздник. Пинго обещал поиграть со мной в мяч. Или это был Бинго? Все равно, думаю. Я уверен, что матч выйдет просто огонь. Спокойной ночи, Кокер.
Он по-дурацки подпрыгнул и двинулся в направлении садов, которые они только что покинули.
Рамзи подумал, что мог бы убить Куинна. Ударить ножом в сердце и смотреть, как до Куинна доходит весь масштаб собственной глупости, пока жизнь вытекает из него по капле.
Как только Рамзи расстался с Куинном, начался дождь, и, как назло, ни одного такси не оказалось рядом.
Рамзи завернул за угол и заметил машину, припаркованную под фонарем, в свете которого блестел желтый кузов. Рамзи прекрасно знал, чья это машина. Он запаниковал и развернулся, готовый бежать, но, как в кошмаре, сам Аццопарди преградил ему путь.
– Куда-то собрались, мистер Кокер? – Он ухмыльнулся и погрозил Рамзи пальцем.
Этот жест каким-то образом был одновременно ужасно смешным и очень страшным. Расплата настигла меня, подумал Рамзи, его желудок взмыл ввысь, а затем рухнул в бездну. Аццопарди открыл дверь машины и сказал:
– Давайте прокатимся, мистер Кокер? У меня для вас радостная новость: я придумал, как вы сможете со мной расплатиться.
Аццопарди высадил Рамзи на том же месте, где подобрал, и уехал. Рамзи так ослабел, что ему пришлось сесть на бордюр, чтобы прийти в себя. Он пообещал Аццопарди выплатить всю сумму, сказал, что пойдет к Нелли и попросит у нее. (Даст ли она? Вполне возможно, нет.) Или к Нивену, у Нивена есть деньги, брат вытащит его из этой ямы. Ведь правда? Но нет, для всего этого уже слишком поздно, сказал Аццопарди.
Куинн ошибался – Аццопарди не вожделел Рамзи в качестве фанта. (Согласился бы Рамзи, если бы взамен ему простили долги? Этот вопрос остался без ответа.) Но в одном Куинн был прав – Аццопарди не хотел денег. Ему нужно было нечто гораздо более ценное. Ему нужны были бумаги.
Рамзи закурил, и, когда поднял взгляд от пламени спички, его внимание привлекло кое-что на другой стороне улицы. Снова та проклятая египетская мумия, с которой он столкнулся десять дней назад. Только она не ковыляла комично, как в прошлый раз, а шагала вполне целеустремленно в сторону Лаундс-сквер, будто опаздывала куда-то. На «Детский праздник», надо полагать, хоть и с нарушением дресс-кода. Кто бы ни был внутри всех этих бинтов, он, должно быть, очень любит свой ужасный костюм.
Фигура больше не внушала Рамзи сверхъестественной жути – разве можно бояться такого глупого костюма, подумал он. Но тут, словно услышав его мысли, мумия остановилась как вкопанная, повернулась и уставилась на него. Ее глаза были почти полностью скрыты бинтами, но все равно Рамзи чувствовал злобу во взгляде. А затем – о ужас! – мумия сошла с бордюра и двинулась через дорогу, приближаясь к Рамзи. Он не стал дожидаться, чтобы выяснить ее намерения, а кое-как поднялся на ноги и побежал.
Куинн медленно обходил Лаундс-сквер. Он тоже хотел проветрить мозги. Он употребил изрядно дури, и теперь ему становилось совсем нехорошо. Кто-то говорил, что сейчас попадается паленая дурь, и он подумал, не в этом ли дело.
А может, дело в том, что он чувствовал вину, – раскаяние было для него непривычным. Он добыл голову Иоанна Крестителя.
Он привез Рамзи в тот картежный притон в Белгравии по просьбе Аццопарди. Аццопарди, конечно, имел власть над ним. Тайно сделанные фото и всякое такое. Попади они в руки его коллег из прессы, и ему крышка. Он закончит свои дни в грязной мансарде в Сохо, живя на подачки какой-нибудь старой «королевы», или, что еще хуже, в родной глуши, в Кеттеринге, живя на подачки своих стареющих, пришибленных жизнью родителей.
Подошел кто-то в маскарадном костюме. Человек-невидимка. Или, скорее, египетская мумия, ведь сейчас все сходят с ума по Египту. Куинн предположил, что это мужчина – из-за высокого роста.
– Хороший костюм, – вежливо сказал Куинн, когда тот приблизился.
Он чего-то хочет от Куинна? Незажженная сигарета свисала у незнакомца изо рта, вернее, из дыры в бинтах, где, как предполагал Куинн, находился рот.
– Огоньку? – спросил Куинн. Мумия не ответила, но Куинн чувствовал, что нужно продолжить разговор. – Ты на «Детский праздник» идешь? – спросил он, кивнув на сады. – Они все там одеты как малыши. И ведут себя так же. Самая большая куча болванов в Лондоне.
Мумия заговорила, слегка приглушенно из-за бинтов.
– Прошу прощения, я не совсем расслышал. О, ты спрашиваешь, я ли Вивиан Куинн? Да, да, конечно это я, единственный и неповторимый. – Он слегка разволновался – ему льстило, когда его узнавали. – Мы знакомы? Ты…
Вопрос остался незаконченным. Куинн недоверчиво смотрел на большой нож, торчащий у него из живота. Удар милосердия. На сей раз проткнули не быка, а матадора.
Adieu, Adieu, Adieu[893]
Когда они вернулись к машине, почти стемнело. При свете фонарика Гвендолен зачитывала инструкции из руководства, пока Фробишер орудовал заводной рукояткой, а затем, конечно, обнаружилось целое новое дело – включить фары. К тому моменту, когда дорога снова побежала назад под колесами, на землю опустилась глубокая темнота, какая бывает только в сельской местности, и водитель с пассажиркой полностью зависели от слабого света фар. Гвендолен подозревала, что ее кошмарные сны теперь обогатятся новыми терминами, такими как «дроссельная заслонка», «впуск» и «двойной выжим сцепления», но все же ночная езда захватила ее, и они с инспектором некоторое время уютно молчали, когда вдруг те же слабые фары осветили дорогу, где кишели…
– Кролики! О боже, инспектор, кролики повсюду!
Словно на асфальт вывалили целую крольчатню. Фробишер резко затормозил, и обоих бросило вперед. Гвендолен не была уверена, не попал ли кто-нибудь под колеса, ей чудился хруст маленьких косточек, но кроликов, кажется, не волновала надвигающаяся колесница джаггернаута. Пес, который уже было уснул, проснулся и возбужденно вздрогнул при слове «кролики». Возможно, не такая уж и городская эта собака.
Кролики не двигались. Гвендолен предположила, что они еще не приспособили свою жизнь к ужасу современного двигателя внутреннего сгорания. Возможно, никогда и не приспособят. Тут были и крольчата – очаровательные малыши, невинно резвящиеся, – хотя Фробишер, казалось, остался равнодушен к их чарам. Он деревенский житель, напомнила она себе, он вырос, считая кроликов дичью, едой или и тем и другим.
Кролики сохраняли безмятежность и не желали уступать дорогу, и в конце концов Гвендолен пришлось выйти из машины и отогнать их, пока Фробишер держал мотор включенным – не дай бог пришлось бы заводить его снова. В конце концов, поскольку отгонять кроликов оказалось бесполезным делом, она решила, что лучше всего идти впереди машины, как делали в первые дни автомобилестроения, чтобы предупреждать лошадей и пешеходов, а не кроликов, о приближающемся чудовище. Еще есть такая сказка, Гвендолен ее когда-то читала, о пастушке, которая пасла кроликов – или то были зайцы? Скорее, зайцы. Это считалось одной из тех невыполнимых задач, которые герой сказки должен был выполнить, чтобы избавиться от заклятия.
Она со смехом забралась обратно на пассажирское сиденье и сказала:
– Боже, какая нелепость.
Ее вдруг накрыл прилив непонятной нежности к Фробишеру, и, не будь он за рулем, она могла бы потянуться к нему и коснуться его руки или даже щеки. Она позволит ему поцеловать себя, когда они вернутся в Лондон. Возможно, конечно, что он не захочет.
