Лотти еле слышно похрапывала, что не было совсем уж неприятно в красивой женщине. На влажном лбу выступили прозрачные жемчужины пота, и прядь темных волос прилипла к щеке. В некоторые (многие) дни дом в Илинге больше походил на приют для скорбных главою, а отношения Фробишера и Лотти – на отношения врача и пациента, а не мужа и жены. Он постоянно пытался придумать для нее какие-нибудь бодрящие занятия – не хочет ли она прогуляться с ним в парке? Может, вынести ее кресло в сад, чтобы она могла посидеть на солнышке и понаблюдать за птичками? Как насчет покататься на лодке в Ричмонде в его выходной? И так далее и тому подобное.

Фробишер женился сравнительно поздно и не знал, чего ожидать. Тогда ему казалось благородным поступком спасти женщину, как он спас Лотти, но позже пришлось задуматься – не была ли это просто слабость перед лицом красоты? Лотти в самом деле красива. Будь она дурнушкой, потянуло бы его к ней? Неловкий вопрос, но инспектор задавал его только самому себе. Жена была непрозрачна, как опал, и они с мужем безнадежно не понимали друг друга.

Лотти уже однажды спасли до этого. Не Фробишер поднял ее из руин Ипра, он в то время был занят на внутреннем фронте проигрышной битвой с преступностью – война, которая никогда не заканчивается. Мужчина, который привез Лотти обратно в Англию, а затем бросил, был английский майор из Королевского Хэмпширского полка.

Когда Фробишер впервые увидел Лотти, она балансировала на парапете моста Ватерлоо. Ее поза напомнила ему Нику Самофракийскую, только, в отличие от статуи, у Лотти пока была на месте голова, пусть и не в порядке. Фробишер схватил ее за талию и стащил обратно на землю. Он спас Лотти и тем самым потерял себя.

Ему, вероятно, следовало бы понять, что Лотти невозможно спасти. У нее свои подъемы и спады, как у моря, но, похоже, она предпочитает отлив приливу.

Возможно, когда он выйдет на пенсию, им стоит переехать обратно в сельскую местность ради здоровья Лотти (и его здоровья тоже). Она не любит пригороды; может быть, поля и леса оживят ее. Он нежно отвел прядь волос со щеки жены, и она пробормотала что-то по-французски. Он вздохнул.

Он принес ей чашку чая – первое и последнее прибежище английского мужа.

– Мэддокс вернулся? – спросил Фробишер, стряхивая пальто.

– Нет, сэр. Его все ждут то там, то тут. – Дежурный сержант рассмеялся.

– Черт побери, сержант, он вам Алый Первоцвет[849], что ли?

Мэддокс не может прятаться бесконечно. Фробишер подумал, не нанести ли внезапный визит к нему домой, в Крауч-Энд, застав его на месте преступления за копанием в саду, ремонтом крыши, или чем там еще занимаются от нечего делать отцы семейств в Крауч-Энде.

– Если он придет, скажите, что я его ищу.

– Есть, сэр. Чаю, сэр? Заварить?

Фробишер чуть было не сдался, но принять чай означало бы проявить слабость. А не завести ли в участке женщину? Видимо, немолодую, некрасивую, плотно обмотанную фартуком, с чайной тележкой. Возможно, с акцентом кокни и исходящей от нее теплой, влажной аурой сочувствия.

– Нет, спасибо, сержант, – сказал он наконец, когда сержант начал нетерпеливо выбивать дробь карандашом по стойке. Будь осторожен, чтобы не затеряться в собственных мыслях, напомнил себе Фробишер.

– Позвольте представить вам говядину, сэр! – возгласил официант в ресторане Симпсона, тяжеловесно-торжественно поднимая купол большой серебряной сервировочной тележки, словно обедающие в «Великом диване»[850] всю жизнь ждали этого откровения. В центре внимания оказался кусок говядины, сочащийся жидким розовым соком, который собирался лужицами на тяжелом серебряном подносе. Представив друг другу главных участников действа, официант отрезал два сочных ломтика и деликатно уложил на тарелку, как два перекрывающихся древесных листа, прежде чем спросить: – Хрена, сэр?

– Да, будьте добры. И еще запеченный в духовке картофель, крем из порея, отварную капусту, морковь с маслом. И налейте хорошего бордо… Château Talbot, тринадцатый год? Отлично… и оставьте соусник на столе, пожалуйста.

Бокал наполнили; красное вино колыхалось, как жидкие рубины, в свете огромных люстр.

Боже, как Аццопарди любит Англию! Любит ее помпезные здания и ее шелудивые улицы. Любит озлобленного, обанкротившегося герцога, у которого снимает дом на Итон-сквер, и в равной степени любит оборванных детей, которые бегают за ним по улице и громко оскорбляют его на национальной почве. (Почему-то они считают его турком.) Любит еду в таких местах, как это, – кровавую говядину с толстым желтым слоем жира, в который он жаждет вонзить зубы. И тяжелый ком пудинга, который должен последовать за куском говядины. Паровой с вареньем сегодня, сэр. И оставьте кувшин заварного крема на столе. Пожалуйста. Спасибо.

– Вам тоже говядину, сэр? – спросил официант, поворачиваясь к обеденному компаньону Аццопарди и держа наготове разделочный нож, как ятаган.

– Благодарю, я предпочитаю рыбу, – сказал Нивен, к явному неудовольствию официанта.

Тюрбо в зеленом соусе подали с гораздо меньшей помпой, чем говядину, и Нивену в бокал налили вуврэ. Аццопарди поднял свой бокал и заметил, что Нивен разглядывает шрам на тыльной стороне его ладони.

– Старая военная рана, – рассмеялся он.

– Вы не были на войне.

– Войны бывают разные, мистер Кокер. В любом случае ваше здоровье!

Нивен ответным движением поднял бокал:

– Ваше здоровье.

Звякнул тяжелый хрусталь.

– За будущее, – сказал Аццопарди.

Нивен приподнял бровь и пробормотал: «Будущее», хотя мало в него верил. Он был готов подыгрывать убеждению Аццопарди, что они собираются захватить империю Нелли. Мальтиец говорил об этом предприятии в терминах «репараций», словно, подобно Германии, стенал под гнетом несправедливости. Если Нивен сейчас откажет Аццопарди, то больше не будет в курсе его намерений. Нивен может спасти мать или предать ее. Ему нравилось думать, что он еще не решил, но в глубине души он знал, что родство перевесит. У Кокеров всегда так.

Аццопарди жадно осушил бокал и подал знак официанту принести еще вина.

– Я думаю, мы станем большими друзьями, – сказал он Нивену.

– Давайте пока ограничимся деловым партнерством, – сказал Нивен.

– Еще лучше, – сказал Аццопарди.

Нивен отказался от парового пудинга с вареньем.

– Вы прямо аскет, – сказал Аццопарди, уже поглядывая на сырную доску. Стилтон! Поистине великолепный сыр.

– Хочу оставить место в желудке, – сказал Нивен.

Он попросил у официанта кофе – черный.

– Больше ничего.

– Даже сливок? – спросил Аццопарди с убитым видом, болея душой за напрасные труды коровы. – Вы ведь не из этих… вегетарианцев?

Он проткнул вилкой ломтик сыра и пробормотал:

– Божественно!

На миг Нивену вспомнилась Китти. Те же странные ужимки.

– Нет, – сказал Нивен, не вдаваясь в подробности, хотя порой действительно задумывался о том, что не любит пролития крови. На войне он насмотрелся на это вдоволь. Лучше бы человеку охотиться с луком и стрелами на оленя, но сам Нивен уже безнадежно запутался в силках цивилизации.

– Мужчине нужно мясо, – упрямо заявил Аццопарди. – Красное мясо, чтобы кровь была красная.

Воплощение лицедейства – женоподобен, но притворяется, что он не такой. Нивену было все равно. Его собственный брат из таких, однако Нивен от этого любит его не меньше. Но вправду ли он любит Рамзи? Слово «любовь» звучало странно в контексте семьи Кокеров. У них любовь была диким, необузданным чувством. Нивен любил Сторожа, в этом он не сомневался. Доведись ему выбирать между жизнью и смертью брата и собаки, кого бы он выбрал? На весах его сердца чаши склонялись в пользу пса.

– Мои соболезнования, – сказал Аццопарди. – Я слышал, в одном из клубов вашей матери был пожар.