Нелли устала. Ее – возможно, впервые в жизни – начала утомлять бесконечная гонка, необходимая, чтобы удерживаться на плаву. Якорь «Аметиста», груз всей империи тянул ее на дно. Она знала, что еще одного тюремного срока ее здоровье не выдержит, и, сидя в Холлоуэй, начала подумывать об отставке, – может, уехать в Довилль или даже Торки (сняв номер долговременного пребывания в отеле «Империал»), передать ключи от королевства детям, а корону – незыблемо надежной Эдит.
Мэддокс оказался так себе защитником. Он не предупредил о внезапном налете, о грубой своре полицейских, которые нагрянули той ночью, вломились в клуб и арестовали Нелли. Ее унизили прилюдно – в ночь парада по случаю инаугурации лорд-мэра Лондона, когда клуб был забит публикой до отказа. Нелли увели в наручниках; ее лишь самую малость приободрили нелестные возгласы завсегдатаев «Аметиста» в адрес полицейских.
Мэддокс навестил ее в тюрьме и горячо оправдывался. Он, мол, не был на дежурстве в ночь облавы, и она должна понимать, что он, как бы ни старался, не может постоянно отвлекать всю лондонскую полицию. «Больно много он протестует, как мне кажется»[800], – сказала Нелли своей новой сокамернице.
Бельгийку, убившую любовника, перевели в крыло для отбывающих длительный срок. Новая соседка Нелли, Агнес, была из кокнейской семьи жуликов и воров; она и ее сестра состояли в печально известной женской банде «Сóрок воровок». («Неплохо придумано», – одобрила Нелли.)
В Холлоуэй активно работал тюремный телеграф, причудливо мешая слухи и факты. Сама Агнес хорошо знала Мэддокса.
– Нелли, он положил на тебя глаз, – предупредила она. – Он все эти годы за тобой следил, видел, как ты поднялась, а теперь хочет захапать все сам.
Похоже, Мэддокс больше не желал быть простым валетом: он хотел свергнуть королеву и стать королем.
– Только через его труп, – сказала Нелли.
Она терялась в догадках, почему он не делает свой ход, пока она за решеткой.
– Должен набрать подкрепление, – объяснила Агнес. – Он не справится в одиночку.
Мэддокс, по ее словам, прочесывал улицы в поисках всякого отребья – бродяг, бездомных, подонков общества и бедствующих ветеранов войны – и тут же на месте вербовал их. Не говоря уже о некоторых его коллегах с Боу-стрит, они тоже не прочь урвать кусок пирога, на который нацелился Мэддокс.
– Собирается отжать у тебя клубы, – сказала Агнес.
И, будто Нелли мало было неприятностей, Агнес сообщила, что на Боу-стрит вот-вот появится новая метла: старший детектив-инспектор Джон Фробишер, намеренный вышвырнуть Кокеров и их подручных за дверь.
Встревоженная собственным гаданием, Нелли собрала карты Ленорман со стола и завернула в шелковый платок, в котором они всегда хранились. Пойти прогуляться, что ли, подумала она. Неспешно побродить, просто в свое удовольствие. Нелли обычно ходила по делам, чтобы попасть из одного места в другое, а не для наслаждения процессом. Наслаждение – это что-то такое, за что другие платят ей. Теперь, конечно, у нее есть «бентли» и шофер Хоукер, так что она почти никуда не ходит пешком. У нее болел тазобедренный сустав, и от тонкого тюремного матраса на железной койке стало еще хуже. В «Аметисте» Эдит подарила матери тросточку с серебряным набалдашником.
– В честь твоего выхода в свет, – сказала она, будто Нелли была дебютанткой из общества.
– Я иду гулять, – сообщила она кухарке.
Когда Нелли скрылась из виду, кухарка удивленно приподняла бровь, обращаясь к Филлис, новой юной посудомойке. Кухарка служила у Кокеров так долго, что переняла их мимику. У всех Кокеров были очень красноречивые брови. Они позволяли вести целые беседы, не произнося ни слова. Филлис, еще не овладевшая этим искусством, спросила: «Чего?», но кухарка уже сосредоточилась на двух яйцах, которые варила для Ширли. Завтрак в доме на Ганновер-террас не имел определенного часа и, как правило, начинался, когда в нормальных домах уже обедали. Кухарка сходила с ума от беспорядочного режима питания Кокеров и уже много лет грозилась уйти, но знала, что Нелли разгадает ее блеф.
– Да, кстати, – произнесла Нелли, появившись снова – так внезапно, что кухарка слегка взвизгнула. Филлис, однако, выросла в проблемной семье, и ее труднее было выбить из колеи, незаметно подкравшись (что Нелли умела отлично).
– Да, миссис Кокер? – отозвалась кухарка.
– Приглядывайте за Эдит, пока меня не будет.
– За Эдит?
– Да, за Эдит. Ей что-то неможется.
Нелли снова исчезла, и кухарка с Филлис не дышали, пока не стало ясно, что на этот раз хозяйка и впрямь ушла.
Теперь уже Филлис вопросительно приподняла бровь. Она училась на лету.
Нелли ушла слишком далеко, почти к самому зоопарку, и вдруг на нее накатила неодолимая слабость. Нелли присела отдохнуть на скамейку. В тюрьме с ней произошло нечто пугающее. Однажды, резко проснувшись посреди ночи, она увидела, как из стены выплыла женщина и приблизилась к ее кровати, где и зависла в нескольких дюймах над полом, молча глядя на нее.
При виде призрака Нелли не закричала от ужаса. Она не стала ни будить сокамерницу, Агнес, ни звать надзирательницу. Незачем, потому что Нелли знала, кто ее посетил. Это была Мод – танцовщица, умершая от передоза в ночь перемирия в «Танцевальном зале Ягера».
Призрачная Мод была вся в речном иле, волосы увиты мокрыми водорослями. С ее одежды на каменные плиты пола камеры струилась вода. Нелли даже узнала платье – атлас и кружево устричного цвета, теперь потемневшие от влаги. Нелли вспомнила карты девушки и как они ее озадачили. Мыши-воровки, гроб, корабль. Пугающее путешествие по воде. Мод утонула? Неужели она еще живая попала в реку? А теперь выволоклась со дна, чтобы преследовать Нелли?
Призрак растворился в каменной тюремной стене и больше не являлся до конца пребывания Нелли в Холлоуэй, но она знала, что это не последний визит. Мод – счет, требующий оплаты. Нелли предстоит расплатиться. Удастся ли увильнуть? Вот в чем вопрос. Она боялась, что от этого не спрятаться даже в Довилле.
Все, что делала Нелли, она делала ради своих детей – ведомая не столько любовью, сколько биологией, материнским императивом пестовать и защищать поколения, чтобы род Кокеров продолжался до скончания времен, до Страшного суда – дня, о котором Нелли предпочитала не думать. Нельзя, чтобы все это пошло прахом – будь то из-за смерти, выхода на покой или никчемности отпрысков. Она обязана оградить наследие рода, даже если потребуется жертва. Она принесет нужную жертву – себя или кого-то другого. Предпочтительно кого-то другого. Нельзя позволить Фробишеру все разрушить, а Мэддоксу – и вообще кому угодно – просто заявиться и проглотить империю целиком. Похоже, с Довиллем придется повременить.
Нелли вздрогнула, словно ледяная рука коснулась ее затылка. Оглядев простирающийся вокруг Риджентс-парк, она заметила лишь припозднившихся клерков, спешащих в конторы, и ранних нянь с колясками. Она заподозрила Мод – у живого человека не бывает такого леденящего касания. Впрочем, кто-то – из плоти и крови, не призрак – в самом деле прятался за могучим буком, скрываясь почти полностью. Поняв, что Нелли его засекла, человек отступил еще глубже в тень, но ботинки комично торчали наружу.
Конечно, по (довольно обширному) опыту Нелли, мужчина, таящийся за деревом, может затевать что угодно, и чаще всего неприятное. Особенно если на нем двухцветные штиблеты. Может, наследнику престола и сойдут с рук «туфли соответчика»[801], но Нелли считала, что они придают мужчине вульгарный вид (хотя мало кто стал бы слушать советы Нелли Кокер в области моды). Однако этот филер был ее человеком.
Он совершенно не таился. Разве шпион не должен лучше сливаться с окружением? И почему он сейчас наблюдает за Нелли? Он должен был следить за домом на Ганновер-террас, чтоб его!
