– Проволока всегда будет нужна людям, – говорил отец. Он и представить себе не мог, сколько проволоки потребуется миру, охваченному войной.
Проволочный заводик ютился на угрюмой улочке, скорее даже в переулке, в центре города. Его окружали средневековые улицы и здания, и он казался необычным производством для города, который, если ветер дул в правильном направлении, наполнялся утешительным ароматом какао с фабрики «Раунтри» или бодрящим благоуханием сахара и клубники, становящихся вареньем.
Гвендолен часто заглядывала на завод по пути из школы. У отца был застекленный кабинет наверху, откуда открывался вид на шумный, занятой цех. И до сих пор случалось, что Гвендолен, оттирая кастрюлю стальной мочалкой (соусы у нее подгорали шедеврально), от металлического запаха мгновенно переносилась на годы назад, на проволочный завод, к отцу.
– Я наживался на смерти, – печально сказал отец, когда она приехала домой в отпуск в 1917 году; они вместе смотрели, как тюк за тюком колючей проволоки выносят из цеха и грузят в вагон, идущий на фронт.
– Терновые венцы, – произнес отец с несвойственной ему поэтичностью. Он исправно ходил в церковь – скорее чтобы умиротворить мать, чем по иным причинам, – но в глубинах души таил неизведанные этой женщиной бездны.
Вскоре отец умер, оставив значительную сумму, но завещание оказалось в руках матери. Гвендолен не демобилизовали до 1919-го. К тому времени в армии, конечно, свирепствовала испанка – последняя из египетских казней, – и Гвендолен, ступив наконец на йоркширскую землю, обнаружила, что все деньги исчезли. Поначалу мать пыталась свалить вину на отца: мол, он спустил все на бирже, но в конце концов призналась, что перевела все состояние человеку, с которым познакомилась – подумать только где! – в церкви. Некоему Томасу Благгарду, который выманил деньги у матери, пообещав «управлять ее инвестициями».
– Откуда я могла знать? – причитала она. Да как можно было не знать!
Мать была не первой глупой женщиной, одураченной мошенником, но от этого легче не становилось. Неблагородный мистер Благгард, конечно же, бесследно исчез – ни слуху ни духу. «Пропал, – бессильно сказала мать. – Все пропало». (Нет! Не пропало! Украдено!)
Им следовало бы продать роскошный дом и переехать в более скромное жилище, это принесло бы столь необходимые средства, но мать отказалась продавать, и время поковыляло дальше. Проволочный завод ушел за бесценок: миру больше не нужны были нескончаемые мотки колючей проволоки, – напротив, он предпочитал забыть, что когда-либо в них нуждался. Гвендолен с матерью закрыли половину комнат в доме и удалились от мира, еле сводя концы с концами на скудное жалованье Гвендолен, устроившейся в библиотеку. Теперь Гвендолен понимала, что должна была найти способ взять дело в свои руки, но одно горе за другим – братья, отец, деньги, не говоря уже о самой войне, – подкосили ее, и она свалилась в жернова матери и позволила себя перемолоть.
Когда разразилась война, Гарри было только восемнадцать и он учился в Оксфорде. В середине Михайлова семестра он приехал домой и заявил, что намерен идти добровольцем. Лишь потом Гвендолен узнала, что мать забрасывала его ура-патриотическими письмами, убеждая пойти на фронт. Назавтра она сама отвела сына в рекрутскую контору в Грин-Говардс, сияя так, будто он уже вернулся победителем.
– Не волнуйся, Гвенни, – сказал Гарри. – Все закончится за пару месяцев, зато мать наконец от меня отстанет.
Гарри был любимчиком матери, Гвендолен – любимицей отца. А Дикки вроде бы оказался никому не нужен, так что Гвендолен взяла его под крыло. Он был ужасный проказник, вечно всех доводил своими выходками, вечно старался привлечь внимание. Гвендолен каждый день горела желанием отвесить ему подзатыльник за ту или иную шутку. На Рождество ему подарили «Набор фокусника», и он не переставал изводить домашних фокусами с веревками, картами, монетами («Видишь монету у меня в руке? Сейчас она исчезнет у тебя на глазах. Приготовься удивиться!»), пока на него не прикрикивали, чтобы убирался прочь.
Так он и поступил. Даже заставлять не понадобилось. В пятнадцать лет он провернул свой лучший фокус с исчезновением: сбежал из дома и прибавил себе лет, чтобы завербоваться юнгой-сигнальщиком на линкор «Непобедимый». «Что, удивились? – написал он характерным ужасным почерком на открытке из Портсмута. – У нас тут сплошное веселье и забавы. Представляю, как вы все по мне скучаете. Вот отдельный поцелуй для Гвенни. х»[804].
Гарри проглотила амнезиогенная грязь Фландрских полей, и даже отметки не осталось там, где он пал. И Дикки последовал примеру брата, не оставив могилы, куда можно было бы прийти поплакать. Вскоре после того, как Гарри утонул в грязи, «Непобедимый» пошел ко дну при Ютланде, и Дикки отправился на дно вместе с тысячей матросов.
Шесть лет назад Гвендолен с матерью приехали в Лондон на душераздирающий спектакль – церемонию похорон Неизвестного солдата. Мать убедила себя, что именно Гарри суждено лежать в той гробнице. А Гвендолен нравилось думать, что там покоится Дикки, хоть она и понимала, что это невозможно. Ему так мало, ужасно мало довелось жить, и «погребение средь королей» могло бы хоть как-то искупить это. Но конечно, будь Дикки там, он бы спихнул крышку гроба и выскочил наружу, как чертик из табакерки. («Что, удивились?»)
Столько пропавших, столько сгинувших. Они вечно терзали Гвендолен, пока она несла ночную вахту, часами лежа без сна.
И вот, когда Гвендолен уже решила, что тусклое прозябание будет тянуться вечно, мать удивила ее – неожиданно занемогла. В библиотеке Гвендолен дали неоплачиваемый отпуск. В бытность санитаркой Гвендолен перевидала множество мужчин, стоящих на пороге смерти, но никто из них, казалось, не цеплялся за жизнь так упорно, как мать. Унылые дни ее угасания тянулись бесконечно, как до этого тянулись унылые дни ее существования. Мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу прислали миленькую открытку с незабудками, какие посылают возлюбленным, и написали в ней: «Мы думаем о тебе, дорогая. Твои друзья из библиотеки». (Мистер Поллок воздержался, заметила Гвендолен.) Она была так тронута, что расплакалась, но тихо, потому что мать чудовищно возревновала бы. Она давно застолбила скорбь как свое единоличное владение.
Гвендолен не хватало деликатного общества мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу, пахнущего духами «Апрельская фиалка». Не хватало тихих разговоров ни о чем, скрашивающих библиотечные будни. «Сплетни», – пренебрежительно называл их мистер Поллок, но Гвендолен считала, что так мужчины именуют женские беседы. Мужчины говорят, чтобы передать информацию или порассуждать о счете игры в крикет и предвыборной статистике. Женщины же беседуют, пытаясь разобраться в причудах человеческой натуры. Если бы мужчины «сплетничали», возможно, мир стал бы лучше. Войн точно поубавилось бы.
– Боже, мисс Келлинг, да вы радикалка, – сказал мистер Поллок, когда Гвендолен высказала эту мысль.
Дело было во время жаркого спора о комплектовании фондов. Среди сотрудников давно уже шла битва вокруг романа Майкла Арлена «Зеленая шляпка», – мистер Поллок опасался, что эта книга «развратит провинцию» своей аморальностью. Там поднимаются такие темы, которые невозможно даже упомянуть в приличном обществе. «Венерические болезни? Гомосексуализм? Промискуитет?» – подсказала Гвендолен, не сдержавшись. Мистер Поллок побагровел. Так легко было поджечь его фитиль и любоваться взрывом.
В битве за «Зеленую шляпку» победила Гвендолен – в основном потому, что единственная среди всех сотрудников библиотеки читала этот роман. Ей не нравился стиль Арлена, не нравился рассказчик, не нравилась Айрис Шторм – femme fatale[805], обладательница зеленой шляпки и нелепого, раздражающего характера. Говорили, что прототипом была Нэнси Кунард, что вся книга – своего рода roman à clef[806], и Гвендолен гадала, каково это – узнать себя в романе. Бесит, наверное. И все же она была готова сражаться за книгу, доказывать, что библиотеке важно идти в ногу со временем. Да и разве их дело – решать, что люди могут читать, а что нет? («Да», – сказал мистер Поллок.) Конечно, отчасти ей было наплевать, но словесные баталии с мистером Поллоком бодрили.
