На конверте было выведено размашистым почерком: «Мисс Г. Келлинг». Гвендолен дождалась, пока снедаемая любопытством миссис Бодли ушла, и только тогда вскрыла конверт.
Дорогая мисс Келлинг, не могли бы Вы узнать у своей подруги, носила ли одна из Ваших девушек медальон? Спасибо. Искренне Ваш, Джон Фробишер.
Значит, его зовут Джон.
Она ничего не знает о его обстоятельствах. Возможно, он женат, хотя и не производит впечатления образцового семьянина – у него какой-то совсем холостой вид. Разумеется, он тоже ничего не знает о ее положении, о ее неожиданном богатстве. Она не стала разубеждать его насчет библиотеки. Похоже, это его как-то успокоило. Вероятно, библиотекарши редко баламутят сердца мужчин.
Гвендолен не сразу осознала просьбу Фробишера – отвлеклась на его новооткрытое имя, Джон. Сердце упало, когда до нее дошел смысл записки. Ясно, что это значит. Он нашел тело. Солдата на поле боя можно опознать по армейскому жетону. Девушку, найденную в Лондоне, – по медальону.
Разумеется, она предполагала, что Фреда и Флоренс живы-здоровы где-то там. Ей и в голову не приходило, что может быть иначе, но вопрос Фробишера о медальоне намекал на ужасную участь. Если и не Фреды с Флоренс, то какой-то другой бедняжки. Гвендолен почувствовала себя страшно виноватой – она воспринимала визит в Лондон как увеселительную прогулку, а трезвомыслящий Фробишер думал о трупах. Как ужасно будет, если Фреду или Флоренс найдут мертвыми! Она не могла представить, как сообщит такое известие сестре Фреды.
Сисси Мёргатройд была самой близкой подругой Гвендолен, они дружили на протяжении всей юности и вместе записались санитарками в 1915 году, едва окончив школу. Прошли курсы Красного Креста и отправились на фронт. Перемирие развело их в разные стороны. Сисси вернулась домой, когда заключили мир, а Гвендолен служила дальше, пока ее не демобилизовали в 1919-м. Вернувшись, она обнаружила, что Сисси вышла замуж за инженера-строителя и уже ждет первенца.
Ее мужа звали Уилфред, и он был славный малый – веселый, обаятельный. Если уж женщине обязательно надо замуж, то лучше Уилфреда не сыскать. («Ох, Гвен, выходи за него сама, если я вдруг преждевременно помру!» – сказала Сисси, нелепо обрадованная этой идеей.) Но Гвендолен не искала ни мужа, ни ребенка, а второе казалось неизбежным следствием первого. (Обязательно ли любовь к мужчине влечет за собой материнство? Нельзя ли иметь одно без другого? «Сложный вопрос», – смеялась Сисси.) Впрочем, это все равно не было проблемой, ведь мужчин днем с огнем не сыщешь, даже если бы Гвендолен и хотела, – война постаралась. Захочет любви – заведет собаку. Возжаждет ребенка – усыновит сироту: видит Бог, их сейчас полно, хоть она и сомневалась, что у нее хватит духу на материнство.
– По-моему, у тебя на все хватит духу, Гвен, – говорила Сисси. – Даже на любовь.
– Пф-ф, – выразительно фыркнула Гвендолен. Она не поддастся на романтические бредни, сколь бы благими ни были намерения. И не даст себя стреножить браком, каким бы веселым и обаятельным ни был мужчина рядом.
Перед мысленным взором Гвендолен возник Фробишер – серьезный, очень прямо сидящий за письменным столом. Каким он был бы мужем? Она не могла представить, чтобы он, засучив рукава, менял пеленки или чистил картошку, как Уилфред. От одной этой мысли ее разобрал смех. У него ведь миссия, а мужчины, у которых есть миссия, не тратят времени на пустяки. Его послали на Боу-стрит «подчистить хлев». Коррупция. Она повсюду, даже мисс Шоу в библиотеке в обмен на взятку – карамельку – могла простить посетителю штраф за просроченную книгу.
По предложению Сисси Гвендолен перед отъездом в Лондон навестила родителей Флоренс. Миссис Ингрэм суетилась, накрывая на стол в гостиной – кофе с печеньем. Она была из породы трепетных, чашки и блюдца дребезжали, кофейник трясся в руке, пока мистер Ингрэм не сказал мягко:
– Рути, сядь, дай я сам.
– Мы пытались, – начал рассказывать он, обращаясь к Гвендолен. – Связывались со Скотленд-Ярдом, нам дали имя детектива – Фробишер, – сказали, это с ним надо говорить, – но он так и не откликнулся. Мы пробовали много раз.
– Ее сбила с пути эта негодница, – встряла миссис Ингрэм.
– Фреда?
– Ее мать – потаскуха. – Неожиданное слово из уст такой деликатной особы. Миссис Ингрэм то и дело прикладывала руку к горлу, будто нащупывая невидимую нитку жемчуга. – И еще она воровка.
– Фреда?
– Мы пригрели змею на груди, а теперь Флоренс, наверное, лежит мертвая в какой-нибудь подворотне, – застонала мать.
– Ну ладно тебе, Рути, мы же знаем, что она жива, – сказал мистер Ингрэм.
«Отчего он так уверен?» – подумала Гвендолен. В ответ мистер Ингрэм выдвинул ящик комода, достал оттуда стопку открыток и передал ей:
– Она пишет так, будто на каникулы уехала.
Миссис Ингрэм застонала, и муж снова принялся увещевать:
– Ну же, Рути, не надо.
Гвендолен изучала открытки. Ни на одной не было обратного адреса. Казалось, их оторвали от длинной полосы, потому что на всех одинаково значилось «Достопримечательности Лондона» – собор Святого Павла, Биг-Бен и так далее.
– «Дорогие мамочка и папочка, – прочла вслух Гвендолен, – я чудесно провожу время в Лондоне. Скучаю по вам!»
У миссис Ингрэм стало такое лицо, будто ее сейчас стошнит.
– Видите, – сказал мистер Ингрэм, – последний штемпель всего двухдневной давности. С ней все хорошо.
– Она отсталая, Алистер! – застонала миссис Ингрэм. – Слабоумная! Она не может о себе позаботиться.
Мистер Ингрэм тяжело вздохнул:
– Она просто медлительная, Рути, вот и все. Наша Флорри немного тугодумка.
Он снова шумно вздохнул.
– Полицейский, с которым я говорил в Скотленд-Ярде, сказал, что в Лондоне девушки пропадают постоянно.
Миссис Ингрэм завыла.
– Я бы и сам поехал искать ее, – сказал мистер Ингрэм, – но не могу оставить бедняжку Рути – она всегда страдала нервами, знаете ли.
Гвендолен знавала на войне мужчин, которые не просто страдали нервами: их нервы были растерзаны в клочья виденными зверствами. Миссис Ингрэм не могла с ними тягаться, но ее рыдания были ужасны, и Гвендолен корила себя за каменное сердце – эта женщина заслуживала сочувствия.
– Мы подумывали нанять частного детектива, – сказал мистер Ингрэм.
– От Глэдис Мёргатройд никакого толку, – горько заметила миссис Ингрэм. – Я уверена, ей плевать, даже если она никогда в жизни больше не увидит дочь.
– Я еду в Лондон, – заверила Гвендолен несчастную мать. – Я буду их искать. Я найду их.
Пастушка, подумала она, в поисках заблудших ягнят. Хотя Фреду вряд ли назовешь ягненком, скорее уж паршивой овцой, если на то пошло.
Пока Гвендолен уходила по дороге от дома Ингрэмов, ей казалось, что воздух все еще сотрясается от воплей миссис Ингрэм.
«Обещаю, что верну вам Флоренс», – сказала она Ингрэмам.
Не слишком ли опрометчивое обещание? Давая его, она сама стала заложницей превратностей судьбы. Остерегайся клятв, подумала она. Что, если дочь, которую она вернет Ингрэмам, будет уже не живая? Об этом страшно было даже думать.
В гостиной пансиона лежали на столике письменные принадлежности для постоялиц. После ужина Гвендолен увильнула от партии в бридж с Бедствующими, взяла перо и написала короткую записку Сисси: «Носила ли Фреда медальон? Не спросишь ли Ингрэмов, был ли медальон у Флоренс?» Пожалуй, в дальнейшие подробности вдаваться не стоит, хотя Сисси наверняка тоже довелось читать те красно-зеленые жетоны с тел убитых солдат.
– Паршивая девчонка, – сказала Сисси, показав Гвендолен прощальную записку сводной сестры («Дорогая мама…»), но Гвендолен стало жаль Фреду. Ей никогда не показывали в жизни иного пути, кроме как выделываться, а теперь, похоже, никого, даже Сисси, не встревожил особо ее побег; впрочем, Сисси считала Фреду кукушонком, вытолкнувшим ее из родительского гнезда.
