Они вышли со станции на многолюдные, ошеломляющие улицы. Фреде скрутило живот от внезапного страха, хоть она и не могла в этом признаться, но Флоренс, несмотря на тяжесть чемодана, ничуть не смутилась и радостно засеменила по тротуару.
Они нашли жилье в пансионе на Генриетта-стрит. Столь же неприветливом, сколь угрюмой оказалась его хозяйка. На двери не было ни названия, ни номера, только железный дверной молоток, украшенный лицом демона; один его вид зародил у Фреды дурное предчувствие, а когда она приподняла молоток, то едва заметно вздрогнула от страха, словно электрический ток пробежал по телу.
Вдруг дверь распахнулась, выпустив запах тушащегося дешевого мяса, а за ним появилась женщина в грязном, засаленном переднике, бросившая вместо приветствия обескураживающее «Чего надо?».
Ее звали, как выяснилось, миссис Дарлинг[835] – бывало ли на свете имя, менее подходящее к характеру его носительницы? – и она быстро оглядела улицу, прежде чем сказать: «Заходите», будто не хотела, чтобы кто-нибудь видел, как они входят. Фреда замешкалась на пороге, и лишь потому, что она погрузилась в теплые воспоминания о том, как играла Динь-Динь в любительской рождественской постановке «Питера Пэна», миссис Дарлинг успела схватить ее за предплечье и втащить в темный коридор. Флоренс, уже внутри, оглянулась через плечо и сказала: «Давай не тормози» (как ни смешно, обычно именно Фреда использовала эти слова применительно к Флоренс). Фреда вздохнула и последовала за подругой.
Миссис Дарлинг предложила им чай в унылой гостиной. Чашки были грязные, и Фреда лишь притворилась, что отпивает слабый настой из листьев, явно заваренных уже не первый раз.
Затем возникла некоторая путаница относительно цели их визита. Миссис Дарлинг, оглядев Фреду, предложила «решить» ее «проблему», и они не сразу смогли объяснить своей новой квартирной хозяйке, что их «проблема» заключается в отсутствии крова. Она мрачно, скрипуче рассмеялась и сказала: «Что ж, вам повезло. Комната на чердаке только что освободилась».
Фреда всегда вставала намного раньше – ей, как правило, приходилось трясти Флоренс, чтобы разбудить. Подругу удавалось выманить из постели только перспективой завтрака. Они каждый день завтракали вне дома – Ковент-Гарден изобиловал дешевыми кафешками для рабочих с рынка. В пансионе они готовить не могли; миссис Дарлинг подавала ужин каждый вечер, но еда была настолько ужасна, что даже Флоренс с ее героическим аппетитом порой бледнела. Флоренс хотела ежедневно ужинать в ресторане, и Фреда, хранительница их общей казны, устала от постоянных споров.
– Давай вставай, – говорила она подруге, стягивая с нее одеяло. – На том свете отоспимся.
Так обычно говорила Ванда Дункану.
После завтрака они направлялись в Вест-Энд и бродили туда-сюда по Риджент-стрит, Оксфорд-стрит и прилегающим переулкам, чтобы скоротать время. Иногда (довольно часто, по правде говоря) Флоренс цеплялась глазами за что-нибудь в витрине магазина, ныряла внутрь и выходила с очередной ненужной безделушкой – набором карандашей, пупсом, пуховкой для пудры. Видимо, Флоренс никогда ни в чем не нуждалась и потому не имела понятия о бережливости. А еще она была как сорока – ее манило все блестящее, даже самая дешевая побрякушка. Насыпь дорожку из блесток, и Флоренс не раздумывая последует по ней.
Перед витриной магазина игрушек «Хэмли» ее просто приходилось держать силой. Ей все время хотелось зайти посмотреть на кукол, хотя она явно уже переросла подобные забавы.
– В куклы можно играть в любом возрасте, – упрямо заявляла она.
От этих кукол с мертвыми глазами Фреду бросало в дрожь. Флоренс еще ребенок, с горечью думала Фреда, она верит в ангелов, фей и в доброту человечества – во все то, в чем Фреда уже давно разочаровалась.
По настоянию Фреды они сразу по прибытии в Лондон записались в танцевальную школу с высокопарным названием «Академия танца Вэнбру». Важно поддерживать форму, говорила Фреда подруге, к тому же лондонские танцевальные школы могут порекомендовать тебя в театры, если ты чего-то стоишь. Школой заправляла некая мисс Ада Шербурн, худая как доска и прямая как палка; она одевалась только в черное и белое и держала в руках тросточку вроде хлыста, которой неустанно дирижировала, муштруя кордебалет. Иногда она стегала девушек по ногам сзади, если они сбивались с ритма.
– Божечки-кошечки, – говорила Флоренс.
Они с Фредой покупали свежие выпуски «Сцены», внимательно просматривали в поисках открытых прослушиваний и приходили пораньше к служебным входам театров Вест-Энда, чтобы присоединиться к извивающейся очереди соискательниц с танцевальными туфлями в руках. Попав внутрь, они вливались в другую змеящуюся вереницу оптимистичных претенденток и наконец выходили на пустые гулкие подмостки под аккомпанемент одинокого унылого пианиста. В первый раз, в «Паласе», Фреда, до глубины души потрясенная тем, что стоит на настоящей сцене Вест-Энда, едва смогла просипеть свое имя, когда ее спросили.
Бедняжке Флоренс, конечно, ничего не светило. Она не принадлежит к числу любимиц Терпсихоры, говорила мисс Шербурн. И правда, у Флоренс не было ни музыкального слуха, ни чувства ритма, а ноги словно обуты в свинцовые башмаки водолаза. Фреда хотя бы обычно успевала отбить несколько нервных тактов, прежде чем кто-то невидимый из первого ряда кричал: «Спасибо, следующая!»
– К сожалению, в столице совсем иные стандарты, чем в провинции, – говорила мисс Шербурн Фреде. – Может, вы и звезда своей провинциальной школы, но здесь вы, к сожалению, просто одна из многих. Но я уверена, что в конце концов найду вам что-нибудь. А на самый крайний случай, – добавляла она довольно мрачно, – в ночных клубах всегда нужны девушки, умеющие танцевать.
Нелли Кокер и ей подобным такие всегда нужны, сказала мисс Шербурн.
Фреде неприятно было об этом думать, но Флоренс изменилась с тех пор, как они приехали в Лондон. Конечно, она почти сразу перестала рваться на сцену, но это как раз не удивляло. Вместо этого ей хотелось ходить в кафе, кино и слоняться по универмагам Вест-Энда. Она хотела «смотреть достопримечательности» и купила дорогой набор открыток с отрывными листами, который так и назывался «Достопримечательности Лондона». Набор раскладывался гармошкой, показывая фотографии Букингемского дворца, здания парламента, Тауэра и так далее, и после посещения очередного пункта Флоренс неизменно отправляла родителям соответствующую открытку, на которой каждый раз писала одно и то же. «Дорогие мамочка и папочка, я замечательно провожу время в Лондоне. Скучаю по вам!» – чувство, несколько подпорченное небрежно-веселым восклицательным знаком и отсутствием обратного адреса. В доме Ингрэмов был телефон, но Флоренс ни разу не попыталась связаться с родителями. Фреда поняла, что подруга впервые в жизни обрела свободу. Фреда, у которой не было ничего, кроме свободы, считала, что это понятие сильно переоценено.
Шла неделя за неделей, Фреда продолжала изнурительный марафон по открытым прослушиваниям в театрах, предоставив Флоренс бегать по туристическим местам одной. Возможно, это было ошибкой, потому что обычно безоблачный нрав подруги в последнее время часто омрачался новообретенной раздражительностью. Если Флоренс не уходила осматривать достопримечательности Лондона (она должна была их все перевидать уже по нескольку раз), то, как правило, валялась, нехарактерно мрачная, на неудобном матрасе, набитом конским волосом, лениво выковыривала по одному леденцу из пакетика и читала мрачные триллеры в суперобложках, которые покупала с лотка на Бэрик-стрит.
Конечно, ее тоже захватила история о Тутанхамоне и его проклятии.
Фреда не слыхала о Тутанхамоне – она никогда в жизни не читала газет, они годились, чтобы нарезать кусками и подвесить на веревочку в сортире или чтобы заворачивать жареную рыбу с картошкой, но на этом их польза, по мнению Фреды, заканчивалась. Она не понимала, почему такой большой, современный город, как Лондон, – наверняка самый важный город на свете – должен волноваться из-за какого-то типа, умершего в Египте тысячи лет назад.
