Конечно, Эдит ничего нельзя было есть, кроме жидкой каши и размоченного хлеба, Нелли запретила, и Рамзи отчасти сочувствовал сестре за то, что ей хотелось вкусненького. Он помнил швейцарский санаторий, где кормили превосходно – бесконечные кружки какао, миски жирного супа, тарелки местного сыра и ветчины. Обильная еда помогла ему, а значит, и Эдит пойдет на пользу. А чем скорее она поправится, тем скорее перестанет нуждаться в обслуживании.
Старший инспектор-детектив Джонс двигался по улицам Сохо. Крадучись? В самом слове «крадучись» звучит что-то преступное, верно? Может быть, он полицейский и одновременно преступник. Это возможно – взять хоть Мэддокса.
Динь-динь.
Рамзи всего десять дней как начал работать над своим magnum opus[876], но чувствовал, как творческий порыв угасает, приходя приступами и рывками с бесконечными паузами между. Его мучила тоска. Неужели люди действительно занимаются этим всю жизнь? Каждый день?
Клавиши пишущей машинки злобно смотрели на него. Напирай, не сдавайся.
«Эпоха блесток» быстро стала неуправляема. Да, она задумывалась как детективный роман, но одновременно и «острый как бритва взгляд, вскрывающий нравы различных слоев общества, по которому прокатились разрушения войны». (Рамзи был не лишен амбиций.)
– Хм, – сказала Ширли. Как неприятно: Ширли, обычно горячая сторонница брата, нашла что покритиковать. – Неужели это обязательно, пытаться впихнуть туда все сразу? Может, просто развивать дальше идею трупа на тротуаре? Мне она довольно-таки понравилась. А ты эту часть еще даже не написал.
– А может, добавить еще и любовную линию? – сказала Китти, хватаясь за сердце и притворяясь, что падает в обморок. – У тебя кто-нибудь должен в кого-нибудь влюбиться.
– Нет, не должен, – сказал Рамзи. – Хуже этого ничего не может быть.
Но потом задумался: возможно, стоит ввести романтический элемент? Он привлечет к роману совершенно новую читательскую аудиторию (женщин). Как бы подойти к этому? У него нет опыта ни в любви, ни в романтике. Женский пол кажется ему непривлекательным, но, если вдуматься, это из-за жизни с прохиндейками-сестрами. Такое отпугнет кого угодно, не говоря уже о человеке с «душой художника», по лестному выражению Ширли.
Динь! Динь!
Великим писателям не приходится работать в таких условиях. У великих писателей есть жены, ограждающие их от мирских забот. Может, то же самое нужно и Рамзи, но на ком он мог бы жениться? Большинство знакомых ему девушек похожи на Памелу Бероун, – ужасные создания, они станут только мешать, а не помогать.
Конечно, у брака с Памелой Бероун есть большой плюс – она неприлично богата, так что это решило бы его финансовые трудности и он мог бы выплатить Аццопарди ни с чем не сообразную сумму долга. Всплыло нежеланное воспоминание о «катране» в Белгравии и было тут же подавлено. Прошла неделя с того кошмарного вечера, а Аццопарди все еще не явился за долгом. Рамзи надеялся, что, если продолжит игнорировать проблему, та просто исчезнет.
Если (когда) он прославится, люди будут толпиться в книжном магазине Хатчарда, чтобы купить его последний бестселлер (У вас есть новый Рамзи Кокер? Я слышал, это просто гениальная вещь), он будет независим, у него появятся собственные деньги, приличный доход, а не еженедельная милостыня, выдаваемая Нелли из прибыли клубов. Достаточно денег, чтобы оторваться от завязок материнского фартука. Впрочем, он не мог припомнить, чтобы мать когда-нибудь носила фартук. («В Холлоуэй, – сказала она, – каждый чертов день».)
К раздражению Рамзи, оказалось, что у него осталась последняя сигарета. Он потребил целую пачку с завтрака – курение, как он обнаружил, действительно помогает творить.
В столовой стояла большая алебастровая шкатулка с сигаретами, и, вернувшись в тысячный раз из кухни, куда передавал последние требования больной («яичницу-глазунью, чтобы желток был все еще жидкий»), Рамзи остановился пополнить запасы.
Он не мог не заметить разнообразные бумаги, разложенные на обеденном столе. Поверенный Нелли приходил сегодня и провел с ней больше часа наедине. Поверенные стояли едва ли не первыми в списке (очень длинном) вещей, наводящих на Рамзи скуку, но, проходя мимо, он рассеянно взглянул на стол. Последняя воля и завещание Эллен Макдональд Кокер. О, это совершенно не скучно, даже наоборот.
Они все знали, что мать составляет новое завещание почти каждую неделю, под настроение – добавляет приписки, вычеркивает наследников, придумывает новые дары, сводит старые счеты, – но на деле никто никогда не видел ни одного из этих документов. Правду сказать, дети иногда задавались вопросом, не придумала ли мать завещание, чтобы держать их под каблуком. Китти, например, она регулярно обещала лишить наследства.
И вот теперь тут лежит одно из тех мифических завещаний, напоказ, без охраны. Не ловушка ли это? Рамзи слышал, как Нелли ушла, но вдруг она специально оставила завещание здесь, чтобы искусить сына? И стоит ему туда заглянуть, она тут же выскочит из укрытия и поймает его с поличным.
«Черновик» – гласила титульная страница, так что, предположительно, документ принесли сегодня на Ганновер-террас для окончательного одобрения. Очень осторожно Рамзи поднял и перевернул страницу.
Клубы предстояло разделить между Нивеном и Эдит, в то время как Бетти и Ширли должны были получить по десять тысяч каждая, а Рамзи и Китти – жалкую тысячу. (Его поставили вместе с Китти? Как будто они равны в глазах матери?) Такая несправедливость подкосила его. Неужели мать действительно так сортирует своих детей? Требует от них абсолютной верности, но не дает ничего взамен! Он схватил горсть сигарет из алебастровой шкатулки и сердито вышел из комнаты.
– Яичница холодная, – сказала Эдит.
Все еще кипя, он вернулся к «ремингтону» и сделал большой глоток хлородиновой микстуры доктора Коллиса-Брауна[877] из бутылки, которую держал под рукой.
Была ночь, и газовые фонари мерцали. Угроза зла лежала на улицах, как темная вуаль. (Вообще-то, это действительно довольно-таки неплохо.) Внезапно
Динь-динь-динь!
О боже милостивый! Он был готов задушить Эдит. Интересно узнать, каково это – убить человека, но Рамзи боялся гнева матери, не говоря уже о том, чтобы «поцеловаться с петлей» – как выразился бы Джонс, – если бы его за это осудили.
Он закрыл дверь в свою комнату. Уши тоже закрыл. А больная пускай провалится к черту.
Джонс понял, что должен вернуться в Тонтон, если хочет узнать больше. Он сверился с настенными часами. Если он поторопится и по пути не будет пробок, он сможет успеть на поезд четыре пятнадцать. Это будет
Боже, какая скука. Имеет ли значение, что он не проверил расписание поездов? Сколько народу знает, есть ли поезд в четыре пятнадцать до Тонтона? Только жители Тонтона, а их наверняка слишком мало, чтобы беспокоиться по этому поводу. Когда «Эпоху блесток» опубликуют, думал Рамзи, автора завалят письмами от «Обеспокоенного из Тонтона», с обличениями неточностей, но их, вероятно, можно будет безопасно игнорировать. Его издатель, кто бы он ни был, вероятно, разберется с любыми жалобами.
Рамзи достал портсигар и наполнил его новыми сигаретами. Вид дорогого золотого портсигара снова напомнил об игорном притоне. Это воспоминание вызывало постоянный фоновый гул тревоги в мозгу.
Джонс охотился за одним из подручных Реджи Данна, беспородной дворнягой по имени Греш. Путь к Данну лежал через Греша, а путь к Грешу, рассудил Джонс, лежал через его возлюбленную, даму несколько облегченного поведения, известную под именем Лили Бенсон и обычно находившуюся дома, в квартире над пабом «Карета и лошади» на Олд-Комптон-стрит.
