То, что у Фробишера есть собака, добавило ему глубины в глазах Гвендолен. Он не производил впечатления собаковладельца. Она вспомнила немецкую овчарку, которая была с Нивеном в день их первой встречи. Казалось, та отражала характер своего хозяина, как это часто бывает у собак. Она решила, что Фробишер совсем не похож на маленького милого терьера.
– Как его зовут?
Фробишер ответил не сразу. Неужели он не знает имени собственной собаки?
– Пьеро, – сказал он наконец, словно придумав это на ходу.
– Пьеро? – удивилась Гвендолен. – Он не похож на Пьеро. Мне кажется, он скорее Гвоздик, Клякса или Огурчик.
– Не я его так назвал, – сказал Фробишер и, прежде чем она успела спросить, кто же тогда, продолжил: – Надо ехать. На нас надвигается разгневанный таксист. Кажется, мы заняли его место.
Фробишер составил список мест, куда можно было бы поехать на его новом автомобиле, но, забравшись в машину, Гвендолен сказала:
– Инспектор, я подумала – может, съездим в Оксфорд? Это не слишком далеко для вас?
– Оксфорд? – Он удивился. – Нисколько. Город дремлющих шпилей[884]. Оксфорд так Оксфорд.
Он все еще искрится, отметила она. (Продолжай в том же духе, Фробишер!)
Путь на запад от города в равной степени захватывал и пугал. Фробишер оказался склонен к лихачеству, но при этом, похоже, никогда не обучался водить и имел весьма смутное представление о том, как устроен автомобиль. Почти все время, пока они ехали через Чилтернские холмы, Гвендолен мрачно цеплялась за сиденье автомобильчика. («Максимальная скорость сорок миль в час, мисс Келлинг!») Трудно было не сравнивать водительские навыки Фробишера и Нивена, который управлял прекрасным, экстравагантным автомобилем с такой непринужденной легкостью. Нивен явно вошел в эпоху автомобилей и освоился, а Фробишер – нет.
Гвендолен также не могла не сравнивать свои чувства с тем, что испытывала бы, сидя рядом с Нивеном в «испано-сюизе» и пролетая через милые тихие деревушки. А что ждало бы в конце пути? С Фробишером это будет чай и экскурсия по колледжам; с Нивеном, подозревала она, было бы нечто совершенно иное.
Фробишер довольно робко назначил ее штурманом, вручив карту автомобильных дорог Великобритании, составленную Ассоциацией автомобилистов (и опубликованную, как заметила Гвендолен, ее старым знакомым Бартоломью).
– Когда-то я была гёрл-гайдом, – успокоила она инспектора. – Может, у меня и нет чувства направления, но карту я читать умею.
Они остановились пообедать в Амершеме – приличные мясные пироги и пинтовые кружки сидра в саду, под открытым небом. Собака сидела у их ног и была вознаграждена сосиской с кухни паба.
После обеда они отправились на прогулку по полям, любуясь деревьями в юной листве и упитанными ягнятами. Собаку держали на веревке, чтобы она не пугала ягнят. Когда опасность миновала, пса отвязали, и он ринулся, как выпущенный на свободу узник. Он не просто бегал, но безостановочно катался по траве в приступе возбуждения.
– Он городской пес, – сказал Фробишер. – Как и я теперь.
– Я думаю, из меня вышла бы очень хорошая деревенская жительница, – сказала Гвендолен.
Может быть, подумала она, ее будущая жизнь должна протекать не в Йорке и даже не в Лондоне, а где-нибудь в густой зелени сельской местности. Соломенная крыша набекрень, куры пасутся на обочине проселочной дороги. Шест для фасоли, увитый вьюнком с алыми цветами, и пьянящий аромат желтофиолей на клумбах. Колышущиеся поля, рощи, тенистые леса, и через них бегут журчащие ручьи с чистой сладкой водой. Гвендолен совсем увлеклась этой буколической идиллией. При некотором напряжении ей почти удалось представить Фробишера в хижине с ветхой соломенной крышей, но Нивен решительно не желал туда. Даже в садовую калитку не проходил. Хватит уже сравнивать их, упрекнула она себя. Фробишер никогда не выигрывал в этом сравнении, хотя на самом деле должен был бы.
Он удивил ее, признавшись, что и впрямь когда-то жил в деревне – сын шропширского фермера, – и Гвендолен процитировала: «Блеснули упряжью на повороте», а он сказал: «Эдвард Томас»[885], и она подумала: «О, как хорошо, он знает Эдварда Томаса». Ни он, ни она не стали цитировать следующую строчку, в которой говорилось о влюбленных, исчезающих в лесу, да и стихотворение было не о влюбленных, а о войне и ее потерях, поэтому они поговорили о Томасе, о том, каким прекрасным поэтом он был («Элегическим, – сказал Фробишер, – что неудивительно») и каким еще более прекрасным поэтом мог бы стать, если бы его не убили под Аррасом.
К машине оба возвращались мрачные, но это настроение забылось в усилиях, необходимых, чтобы завести «остин» после того, как он постоял. Казалось, это необычайно сложный процесс.
– Я еще не навострился, – извинился Фробишер, передавая ей руководство по эксплуатации автомобиля («моя Библия на данный момент»).
«В ваших интересах – изучить это пособие очень внимательно», – строго предупреждало руководство. Фробишер уже крутил ручки и рычаги внутри машины, а Гвендолен начала читать инструкции вслух:
– «Если машина простояла некоторое время» – как раз наш случай, – «запуск следует облегчить, используя рычаг ручной подкачки на топливном насосе, чтобы обеспечить карбюратор полным запасом топлива».
– Да, я как раз этим занимаюсь, мисс Келлинг, – крикнул Фробишер откуда-то из-под капота. Собака сидела рядом на обочине, как бы желая помочь.
– А дальше «проверьте, свободен ли коленчатый вал, нажав на рукоятку, чтобы полностью зацепиться со стартовой собачкой…». Это еще что такое? – (Собака с интересом посмотрела на нее.) – «…прежде чем повернуть ее. Ключ зажигания поворачивается вправо…»
– Вы не могли бы сделать это для меня, мисс Келлинг?
– Есть, сэр!
Наконец они снова двинулись в путь – с такой скоростью, что из-за грохота разговаривать было невозможно, – и меланхоличное настроение вскоре рассеялось.
– Почему Оксфорд? – спросил он, когда они приехали. – Почему именно эта цель для нашей небольшой поездки?
– Здесь учился мой брат – старший из двух. Он даже не закончил первый семестр, но мне захотелось посмотреть, где он был. Увидеть то, что видел он.
– Он ушел на фронт? И не вернулся? И у вас был другой брат, еще моложе?
– Да.
– Мне очень жаль.
– Давайте не будем останавливаться на непрожитых жизнях, это ни к чему. Уже половина пятого. Я полагаю, что Оксфорд – место, где можно найти очень хороший пятичасовой чай.
Так оно и оказалось.
Потом они бродили по дворам колледжей и в мягком предвечернем свете случайно наткнулись на группу студентов, устроивших вроде бы импровизированную постановку «Сна в летнюю ночь» на лугу колледжа Церкви Христовой. Костюмы, казалось, выкопали из ящика с маскарадными нарядами, и многие актеры читали по бумажке, но это не уменьшало волшебства, а, наоборот, как-то усиливало его. Скоро ведь, кажется, время экзаменов? Возможно, это была передышка.
– Как мило, – прошептала Гвендолен Фробишеру. – Это моя любимая пьеса.
Фробишер ничего не сказал. Пьеса была не мужская, и было не лето, и Гвендолен ожидала, что он начнет возражать по обоим фронтам, но потом напомнила себе, что этот человек находит Эдварда Томаса «элегическим» и назвал свою собаку Пьеро, так что, возможно, он не такой сухарь, каким она его все это время считала.
Фробишер нашел место на траве, чтобы сесть, и расстелил для Гвендолен свой пиджак. Вокруг лужайки горели фонари, обозначающие сцену. Постановка была очень красивой и без лишней суеты передавала суть пьесы. К сожалению, они пришли под самый конец. Ипполита как раз заявила, что пьеса про Пирама и Фисбу – «нелепейший вздор, какой когда-либо я слышала»[886], и Гвендолен подумала, что сейчас, триста лет спустя, эта формулировка очень много к чему подходит.
