Лестничная площадка на полпути вверх, с окном; он припал лицом к стеклу. Вдалеке за пределами здания виднелась еще одна гряда холмов. Красные точки виднелись и там, словно отслеживая его продвижение из нижнего пространства.
Последний шаг. Давая себе передышку, он остановился посреди коридора с пронумерованными дверями в обоих направлениях. В дальнем углу виднелось окно без штор, из-за которого доносились приглушенные отзвуки голосов и смеха. Он тронулся на звук.
Они находились там, внизу. Из окна открывался внезапный вид на сады перед зданием, а также посыпанную белым гравием дорожку, петляющую среди ухоженных газонов. Лунный свет окрашивал все в беловато-голубые тона, скрадывая все остальные цвета. Фигуры внизу передвигались в бледном лунном свете, соприкасаясь друг с другом, и голоса их звучали подобно ломкому хрусталю.
Женский смех звенел россыпью нежных колокольчиков. Тут и там виднелись длинные платья с кружевными воротничками, облегающими шеи словно лепестки цветов. Завышенные талии, обилие кружев на груди и рукавах, сужающихся от плеч к рядам перламутровых пуговиц на запястьях. Волосы дам зачесаны наверх, и несколько прядей свободно свисают с лебединых шей.
Костюмированный бал среди глубокой ночи. Он оперся руками об оконную раму и, напрягшись, подался навстречу темноте и ночной прохладе. Неимоверность сходства поражала. Гибсоновские девушки, рубеж столетия[909]. Вековая давность.
Воздух был напоен благоуханием летних цветов, что распускаются ночью – жасмина и чего-то терпковато-сладкого. А еще к этому примешивался запах денег. Именно так в те времена выглядели женщины с состоянием.
У двух, что помоложе, талии были утянуты так, что мужчина, если постарается, вполне может обвить пальцами. В руках у них были изящные ракетки, а между ними, прямо на ухоженной лужайке, натянута сеточка – бадминтон. Одна из них изящной рукой держала за перышки волан, со смехом рассказывая что-то своей подруге по ту сторону сетки.
Мужчины стояли в старомодных вычурных костюмах с высокими жесткими воротничками; один в чем-то ярко-клетчатом и в бриджах, из-под которых проглядывали клетчатые чулки. Усы и бакенбарды котлеткой. В сравнении с женщинами они разговаривали вполголоса и смеялись реже, коротким отрывистым взлаиванием.
Кое-кто сидел и в инвалидных креслах – старинных, с высокими плетеными спинками и деревянными подлокотниками. Их катали медсестры в накрахмаленных белых чепцах, в отличие от нынешних медицинских шапочек – в этих степенных дамах было что-то от Флоренс Найтингейл[910], особенно из-за коротких синих накидок, едва прикрывающих плечи. Все это походило на какую-нибудь картину маслом, эстамп или старинный дагеротип – сцена из жизни или ее тень. В лунном свете фигуры в старомодных одеждах передвигались нехотя и плавно, будто под волнами затихшего моря. Их голоса и смех доносились до слуха, в то время как они сами фланировали с медленной грацией. Одна из молодых женщин взмахнула снизу вверх ракеткой, и на мгновение – а может, на всю вечность – волан недвижно завис над сеткой.
Но вот он уже на траве (как он упал, Майк не видел). Время снова двинулось, но теперь по-другому. Голоса и переливы смеха прекратились. Фигуры на просторе ухоженной лужайки стояли неподвижно, повернув только головы – и исключительно в его сторону. Их лица поднялись. Молодые женщины и те, что постарше; мужчины с жесткими воротничками и подусниками, а также те, что в инвалидных креслах, и медсестры, стоящие позади них… Все они смотрели вверх, на окно. На него. Бледный свет серебрил их глаза, похожие на монеты или ледяные искры. Они созерцали его – без движений, без улыбок; их лица потемнели, как будто на луну набежало облако. Они наблюдали, не сводя с него пристальных глаз.
Одна из молодых женщин, самая хорошенькая, поднесла свою ракетку к лицу, как будто это был веер, и ручкой коснулась ее изогнутого края. Из-за наклона головы ее взгляд был затенен ресницами. Быть может, она ему улыбалась – сложно сказать…
Он отодвинулся от открытого окна, но прежде, чем отошел хотя бы на шаг, его плеча коснулась чья-то рука. У него перехватило дыхание; глаза испуганно метнулись.
– Ну-ка идем.
Медсестра легко, одним движением повернула его к себе, как хиленького ребенка. На ней была униформа старого образца, как и у тех, что катали по лужайке инвалидные коляски. И такой же крахмальный чепец с крылышками, только без синей накидки (это, видимо, для улицы). Серьезное лицо, твердо очерченный рот: она была заметно старше тех миленьких девиц снаружи.
Осторожно, но твердо она взяла Майка за руку и повела по коридору.
– Нехорошо опаздывать, – слетело с ее тонкогубого рта. – Доктор уже ждет.
Что-либо ответить не было возможности: они уже стояли в конце коридора, перед одной из дверей. Эта пронумерована не была: четкими черными буквами с золотым обрезом на ней значилось: «Смотровой кабинет».
Медсестра толкнула дверь:
– Заходим.
Ее рука легонько подтолкнула его в поясницу, и он оказался внутри комнаты.
Слышно было, как за спиной закрылась дверь, причем непонятно, зашла ли сестра вместе с ним. Вспыхнул слепящий свет; он поднял руку, прикрывая глаза. Между пальцами просачивался все тот же нестерпимый огонек; из-под зажмуренных век потекли слезы.
Свет качнулся в сторону. Его остаточное изображение ярко впечаталось в центр сетчатки. Майк едва мог различить фигуру в белом халате; на ярком фоне лампы силуэт головы казался черным.
– Извольте-ка лечь на стол.
Доктор. В кармане белого халата можно разглядеть скрученные трубочки стетоскопа, торчащие наружу. Вот поднялась рука в белом рукаве, и ладонь прижалась к его груди. Он уперся, руками схватившись за край стола позади.
Затем он оказался на спине и на столе. Глаза вновь ослепил ярчайший свет: на него навели лампу для осмотра. Лица доктора из-за света по-прежнему было не разобрать. Майк повернул голову на тонкой подушке – комната вокруг закачалась. Были видны встроенные в дальнюю стену шкафчики со стеклянными дверцами, а в них темно-синие бутылочки с надписанными от руки этикетками. Шкафы и иные причиндалы в комнате смотрелись как антиквариат, но почему-то были новыми, как будто их только что изготовили и поместили сюда.
Здесь было что-то еще, ближе к столу; можно почти протянуть руку и дотронуться. Машина из черного лакированного металла, с золотыми буквами и завитушками. Потребовалось мгновение, чтобы понять, что это. Рентгеновский аппарат – старинный, можно сказать, музейный экспонат. Однако тоже новый, блестящий и функциональный. От аппарата исходил слабый запах озона.
Доктор повернулся к нему спиной. Послышалось металлическое звяканье: он перебирал на хромированном подносе какие-то мелкие предметы.
Майк не мог пошевелиться. Он попытался приподнять голову, но силы оставили его. Лишь напряженно скошенные глаза пытались разглядеть, чем там занят этот эскулап.
Фигура в белом халате обернулась, подходя ближе к столу. От скальпеля, зажатого в резиновой перчатке, искорками отстреливал свет. Над краем лезвия впервые вышло из тени лицо, выхваченное боковым отсветом лампы.
Старое, обтянутое пергаментной кожей, настолько прозрачной, что можно пересчитать зубы за неулыбчивыми губами. Глаза – черные дыры, поглощающие свет, но не выпускающие его обратно.
– Просто расслабьтесь. – Непроницаемо черные глаза перешли на скальпель, затем на пациента на столе. – Времени это почти не займет… Какую-то минуту…
Майк наблюдал, как скальпель опускается к его собственному лицу.
«Всего-то рандомные вспышки нейронов» – мелькнуло где-то в мозгу. Легкая дезорганизация коры головного мозга. Все это: фигуры снаружи на лужайке; голубой подводный свет на траве; воланчик, зависший в ночной теплыни; медсестра, доктор.
«Сновидение…»
– Процедура совсем не сложная…
Острие скальпеля коснулось щеки, в нескольких сантиметрах под глазом. Он почувствовал острое надавливание; затем кожа разошлась, и тонкий металл вошел внутрь. Ему перехватило дыхание, сердце заколотилось от страха, о котором он позабыл; который, как он думал, ушел навсегда – это снова сделало его ребенком, цепенеющим от вида осколков стекла, искрящихся вокруг руки, и алого взбухания, снова скрывающего то, что открылось там внутри; что-то сопливо‐белое, вроде склизкой как червь веревки. Это пугало еще больше, чем боль; пугало то, что он вообще это видит…
