Тишина холмов окутала место сразу, едва мотор оказался заглушен. Отвязывая от багажника рюкзак, Дут оглянулся через плечо. Сверху на него пустоглазо уставились темные проемы окон.
– Блин. – По недогляду Дут чиркнул пальцем о крючок на конце эластичного шнура; выступила капля крови. Пришлось сунуть палец в рот, а затем обсушить на ветерке. Вытекла еще одна капля, помельче. Значит, третью можно уже и не ждать. Он закинул лямку рюкзака на плечо и по прогибающимся ступенькам поднялся к дверям клиники.
– Эй, есть кто-нибудь?
Дут протиснулся грудью сквозь доски и оглядел то, что раньше было вестибюлем клиники. Вообще вопрос с его стороны глупый – можно подумать, тот парень мог куда-то уйти (отец сказал, он в глубокой заднице), но неизвестно, что еще можно спросить. Просто так врываться как-то неудобно. «Может, надо было постучать?» Да ну, дебилизм. Сказать кому – оборжутся.
Он раздвинул доски еще сильней, чтобы можно было пролезть внутрь со свертком. Его отец в свое время вытащил большую часть ржавых гвоздей из дверной коробки, оставив только пару сверху и снизу, чтобы их можно было вставлять обратно в отверстия с рыжеватой каемкой. И чтобы любой, кто будет проходить мимо, не заподозрил, что люди сюда свободно входят и выходят. То было давно, когда Дуту было лет десять или около того, а отец вскоре после развода попробовал освоить металлоискатель. Это повесил на него приятель как должок за то, что он вызволил отца из переделки с грузом цветной капусты, с которым тот погорел на перевале Голубых гор. Отец тогда работал на рефрижераторе, зарабатывая настолько хорошие деньги, что его больше интересовали уже не наличные, а всякие дурацкие прибамбасы.
Вот снова тот вестибюль с потрепанными шторами и стойкой из красного дерева в дальнем конце. Отколотые куски мрамора и всякое такое. А в голове запускается маленький фильм. Вот они с отцом осторожно ступают за круглым плоским рылом металлоискателя, обнюхивающим пол, и отец неподвижно смотрит на экранчик, прикрепленный наверху штанги. Дут следует за отцом по пятам, соблюдая выверенную дистанцию, которая показывает, что он якобы не боится какой-нибудь жути вроде призраков или бродяг (чего-то одного или того и другого вместе), которые вот-вот ринутся вниз по лестнице с ножами и стояками. Старшие ребята в школе рассказывали, что именно так поступают с тобой бродяги, если ловят, как ты шаришься возле их костров или подглядываешь за их бродячей жизнью. Одной рукой они держат нож у твоего горла, а другой – грязной, с черными ногтями – стягивают с тебя штаны. Насчет призраков Дут, честно сказать, немного сомневался уже тогда. Ну откуда у призраков стояк? Что-то зонтиком дыбится из-под белой простыни – так, что ли? Это лишний раз показывает, как давно он был ребенком. В наши дни малышня о призраках в белых простынях уж и не знает. Нынче они в масках вроде вратарских, а из пальцев торчат бензопилы, бритвы и прочее. Даже самые мелкие хохочут до икоты – «ай умора!» – когда смотрят старые ужастики на родительских видиках. Вот как все далеко ушло. Он и сам уже чувствует себя старым от таких мыслей, хотя ему всего-то гребаных семнадцать.
Затхлость воздуха внутри здания, спертого и пропеченного дневным зноем, – это он тоже помнил. А еще как сквозь щели в заколоченных рамах тянулись яркие узкие лучи солнца, в которых кружились золотые пылинки.
И мертвый покой. Никаких сокровищ с помощью металлоискателя они с отцом не нашли. Думая об этом теперь, Дут понимал, что его старик на самом деле ничего и не ожидал, а просто пребывал в каком-то дурацки лихом кураже. Единственной мало-мальски ценной вещью был серебряный доллар – старинный, с сидящей бабенцией, – который когда-то закатился в щель между половицами, но который отец выковырял ножом и отдал ему. Теперь та монета лежала под чистыми носками Дута, в ящике комода в спальне. И после того единственного раза они про это место забыли навсегда.
– Эй, – не дождавшись отклика, позвал он снова. Может, парень спит или все еще в отключке. А может, дал дуба? Старик говорил, что парень очень близок к этому. Находиться в одном месте с каким-то долбаным трупом было не тем, о чем хотелось даже думать. – Ты здесь? Але, чувак!
Тишина. В тусклом полумраке глаза видели достаточно, чтобы разглядеть пару одеял – плоский измятый призрак, скомканный посреди пола. Дут сразу узнал в них те, что отец обычно держал в спальном отсеке «петербилта». Термос рядом с ними, вероятно, тоже отцов: старик обмолвился, что оставил парню немного воды.
«Вот черт»… Дут прошел дальше в вестибюль, оглядываясь по сторонам. Того парня все не было. «Может, выполз наружу?» И что, вбил обратно гвозди, которыми крепились доски над дверью? Да ну, маловероятно.
Он стоял возле стойки, что раньше служила в той старой клинике приемной. На мраморной столешнице были следы, как будто кто-то провел рукой по пыли, и один четкий отпечаток ладони.
– Ты просто скажи, где ты находишься, ладно?
Дут поднял глаза, вслушиваясь. Голос сухо отразился от резных балок потолка. Дут затаил дыхание; когда эхо стихло, он уловил еще один звук. Кто-то дышал.
Подойдя к концу прилавка, Дут увидел его. Человек распластался на площадке большой лестницы, припав плечом и головой к стене; одна рука бессильно свисала со ступенек. Сквозь бинты вокруг груди парня сочилась кровь.
При попытке его поднять он застонал. Дут присел парой ступенек ниже, пробуя взвалить тяжесть на собственные плечи. Мелькнула мысль, что он, наверно, зря это делает: возможно, у парня одна из тех травм, которые при попытке сдвинуть раненого с места просто убивают его на месте. Но было уже поздно; он взвалил парня на себя и потащил (парняга, казалось, весил тонну, ужасно квелый и неподатливый). Удивительно, но с этой задачей Дут справился и кое-как спустился с ним в вестибюль. У него просто не умещалось в голове, как можно оставить человека скрюченным, как тряпичная кукла, на площадке лестницы.
Он подтащил парня к одеялам, бережно опустил его, и только тогда распрямился. Веки разомкнулись, обнажив плывущие, мутные глаза, но вот они остановились на лице Дута. Приоткрылись сухие потрескавшиеся губы, и по ним скользнул кончик языка. Голос проскрипел:
– Кто… – на секунду чел закрыл глаза, а затем снова открыл, видимо, сплотив в себе остатки сил: – Кто ты такой?
Дут вытер руки о джинсы. По ним размазалась кровь этого парня.
– Э‐э… меня послал отец. Сказал, что ты где-то здесь. И что тебе может что-то понадобиться.
Рюкзак он оставил возле одеял перед тем, как направиться к стойке администратора. Сейчас он присел на корточки, распаковал рюкзак и начал вытаскивать оттуда всякую всячину.
– Тут есть кое-что попить – пепси; нормально же? – Слова вырывались сами собой. Видеть человека в таком скверном состоянии Дуту прежде не доводилось. – Я тут еще наготовил сэндвичей и взял пару тушенок – если надо, можно типа развести костерок и разогреть…
Сидя на корточках, он поднял в руках две банки «Нэлли»[914]. Между тем взгляд лежащего переместился с лица Дута на потолок.
– Там есть… – Шелест превратился в шепот. – Там, кажется, была вода… Он говорил…
Дут наполнил из термоса чашку и поднес к губам страдальца, другой рукой придерживая его забинтованный затылок. Часть воды стекала из уголков рта, розовея по мере того, как пробивалась сквозь красно-черную коросту и стекала в горло.
Чел отвел голову от чашки, и Дут с максимальной осторожностью опустил ее обратно. Одной рукой он провел челу ладонью по губам, отчего кровь и вода размазались у него на щеке рваной полосой.
– Спасибо…
Голос слегка окреп. Пристальный взгляд медленно вернулся к Дуту. Зрачок одного глаза был заметно крупнее другого; он походил на дырку, куда можно скидывать пятицентовики.
– Так это был твой отец? Тот парень с грузовиком?
Дут кивнул.
– Ага. Он мне сказал, у тебя такой вид, будто ты побывал в какой-то переделке.
