Чел слабо кивнул; голова его едва шевелилась. Все то время, что Дут местами тащил, а местами чуть ли не нес его обратно в здание, он почти не открывал глаз.

С минуту он наблюдал за челом; за легким, быстрым движением его вздымающейся и опадающей грудной клетки. Затем он нагнулся и выключил лежавший на полу фонарик. Стены вестибюля мгновенно растворились в темноте. Дут повернулся и тронулся к высвеченному луной контуру двери.

«Во что я такое, черт возьми, вляпался?» – изводил себя вопросом Дут, в то время как моцик мчался во весь опор по дороге. Свою джинсуху он, застегнув на все пуговицы, оставил на раненом, и теперь ночной холод свободно продувал сквозь тонкий хлопок его рубашки. Но холод ночи был не единственным, от чего руки и ноги Дута покрывали мурашки. Теперь, когда появилось время на раздумья (ночная езда всегда к этому располагала), в груди у него замер мутноватый страх.

Блин. Он ведь даже не знал, что это, черт возьми, за тип. В трубке при разговоре Дут вроде как слышал женский голос, звавший чела Майком, но на этом и все. Как бы этого чела ни звали, он по уши в дерьме. Не найди его отец Дута, те коричневые волны Майка давно бы уже захлестнули. Что тоже напрягало: если кто-то хотел смерти этого персонажа, то они, скорее всего, не очень обрадуются, узнав, что он все еще жив. И уж точно не проявят дружелюбия к тем, кто помог ему уцелеть.

«Осел долбаный». Дут прищурился на холодном ветру. Надо же было во все это въехать – да еще так, что и непонятно, как теперь выбираться. Если бы просто оставить парнягу там и больше туда не показываться… Может, так и сделать? Хотя любому понятно: в одиночку дотащить свою задницу до того старого здания, да еще в таком состоянии, этот Майк явно не мог. Кто-то должен был ему помочь. А если люди, что вышибли из Майка дерьмо, все еще где-то здесь или, не дай бог, вернулись, то их, безусловно, заинтересует, что там за местные добрые самаритяне ему помогли. А это означает еще больше дерьма, причем такого, что не разгрести. И для Дута, и для его отца.

Дут даже не знал, зачем ввязался в это дело. Съездить и привезти бедолаге немного воды и харчей, как велел отец, – это одно. А вот усадить его на свой моцик и мотаться с ним всюду, где он укажет, когда на дороге их запросто могла высветить фарами и даже сбить любая машина… Боже правый. Это ж надо быть совсем не в своем уме.

Жизнь здесь, у черта на куличках, сама по себе проблема. Об этом всегда говорила Энн, его школьная подруга, с десяти лет строившая планы, как бы отсюда сделать ноги. В такой дыре, как эта, люди скудеют умом и постепенно доходят до ручки (он представил себе Энн, как она взмахивает руками, неистово вопя в потолок своей комнатушки короткое слово – «тос-ка-а!» – и как они, чтобы как-то скрасить монотонность, кидаются с песчаного обрыва с охапками открытых пивных банок, щекочущих лицо пенными струйками; «жесть» в буквальном смысле). Понятно, она права. А для жизни это место в самый раз для тех, чье единственное желание – надраться в хлам и вмять папашин пикап в телефонный столб под громовой ор «Металлики» на кассете. Однако гляньте, как он сразу же кинулся выполнять все указания этого чувака. Хотя самому было видно, как вал дерьма уже накатывает подобно приливу, и не нужно было быть гребаным гением, чтобы в это врубиться, – но все равно он покорно шел на поводу. Дут прикусил губу, качнув на скорости головой. Где предел твоей глупости, придурок?

Да кто б знал. «Полагаю, у меня хороший шанс это выяснить». Что сейчас реально нужно, так это поспать; может, взвесить все это утром. Или, например, позвонить Энн и поговорить с ней, рассказать о происшедшем – она не разболтает. Он уже много рассказывал ей такого, чего не знал никто другой. Может, она прикинет, что ему делать сейчас.

Словно в порыве обогнать пятно света от фары, он резко прибавил газу, торопясь домой.

Майк слушал, как, слабея, отдаляется жужжание мотоцикла – миллион миль, затем еще больше, – по прямой дороге, пролегающей сквозь ночь. Любой другой звук перекрывал бы эту детскую трещотку. Майк работал над своим дыханием; каждый вдох давался мучительным усилием воли. Он попытался открыть глаза (это тоже потребовало усилий), но повторить попытку не рискнул. Ощущение кружащейся темени (ничего даже не видно, но чувствуется, как темнота вокруг скручивается жгутом и расплывается, словно он падает в бесконечный неосвещенный ствол шахты) рождало страх. Тут тихий спокойный голос в голове объявил, словно о каком-нибудь незнакомце, лежащем под наркозом на столе: «Вот это и есть умирать». Пальцы его здоровой руки впивались в руку паренька, когда тот затаскивал его в здание.

Если бы он просто молчал, просто оставался погруженным в пучину боли и головокружения… если б только можно было так дотянуть до утра, а затем превозмочь светлые часы… ровно столько времени, сколько понадобится Линди, чтобы добраться сюда…

Если бы можно было сделать еще один вдох, а затем еще один…

«Спокойней, – велел он сам себе. – Это наипростейшая вещь на свете». Сейчас заняться было решительно нечем. Весь мир сузился до этой темной, пустой, пропахшей пылью комнаты в каком-то обшарпанном, разрушающемся от ветхости строении.

«Надо было спросить…»

Мысли блуждали, дыхание сбивалось; впрочем, хорошо уже то, что оно есть. «Мне надо было его спросить, где я, черт возьми, нахожусь». Что это за место; наверно, что-то вроде больницы – если то, что там наверху, было на самом деле, а не навеяно сновидением. И, что ни говори, это забавно (он ощутил, как кожа на лице туго растягивается в перекошенной улыбке). Все, что ему экстренно требовалось, это лечь в больницу, и вот он в ней, только впечатление такое, будто он припозднился лет на сто.

(Укоризненное щебетанье секретарши на ресепшене: «Отведенное вам посещение вы пропустили. Но ничего, мы вас переназначим. Как насчет, скажем, завтра?»)

Из горла вырвался надтреснутый смех – и пресекся. Пришлось перекатиться на плечо, чтобы выхаркнуть кислый комок крови и слизи. В тишине, что снова нахлынула в тот момент, когда плечи коснулись одеяла, он услышал какое-то движение – призрачное, почти бесшумное, как будто кто-то пошевелил снаружи воздух, разъяв его, словно занавеску, и оставил ее слегка незадернутой. Невесомые шаги крадущегося животного, не обнаруживающего себя ничем, кроме следов на чуткой к прикосновениям пыли.

Глаза Майка тревожно распахнулись. Сердце подмывало горячими струями, обостряя чувства. Слышно было, как существо снаружи медленно обводит мордой стены здания. А с ним еще и другие, остальные – все, кто прихлынул с холмов на запах крови.

В мутно-синем свечении, что просачивалось внутрь, различались потолок и стены; прилив адреналина давал всему четкость. Майк повернулся на бок и подобрался к окну. Мучительно приподнявшись, он оперся локтем на подоконник и заглянул в наиболее широкую щель между досками.

Снаружи взад-вперед сновали красные огоньки глаз, меряя пределы территории своей ночной вылазки.

Он поднял взгляд к гребню холмов. Там проглядывало еще одно существо, смотрящее вниз на здание. Вздыбленный на фоне черного неба силуэт; застящая звезды дыра в форме человека. Фигура вдалеке стояла неподвижно, наблюдая, как и все остальные.

Майк отполз от окна и лег, закутавшись в одеяла. Мир снаружи, в ночи, уже ускользал, сменяясь тьмой иной, что взбухала внутри. Он закрыл глаза и отрешился, чувствуя, как пол под ним прогибается, вверяя его разверзшейся снизу бездне.

Окна дома, где жил Дут, вовсю светились. Даже сквозь стрекот мотора доносились раскаты развязного смеха и выкрики. Чей-то бумбокс вносил в звуки гульбища глухое басовое бумканье.

– Черт. – Дут произнес это вслух, в смятении озирая дом; его дом, а если точнее, то дом его отца. Нежданная гулянка, да еще такая шумная, была для него новостью. С подъездной дорожки он, сидя на моцике, заслышал пронзительный смех девки и ответный молодой гогот. Затем тенькнуло стекло – как будто бутылку с силой кокнули о бетонные ступени на заднем дворе.