– Твою ж мать. – В бороде у старика застряли сухие травинки и прочий сор, взметенный промчавшимся кабриолетом. Он вычесал их своими узловатыми пальцами. – Ай да козочка, драть ее некому.
Что ж. Кое-кто, бывает, и спешит. Машина была уже красноватой точкой на горизонте. Старик вернулся к своему пути следования и неспешно крутил педали, осматривая обочину. Кто-то спешит, а он вот нет. Здесь земли для объезда немерено; вся жизнь может уйти, независимо от того, с какой скоростью ты движешься.
Да и пусть. У него с собою столько времени, сколько будет нужно. И такой день, как сегодня, может при желании длиться вечно.
Вечеринка догорела, остались только зола и шлак. Шлак – это Стиви Гарза и трое из его шоблы. Одного из них Дут даже не знал – не мог припомнить, знал ли его когда-нибудь по школе. Может, это какой-нибудь троюродный или сводный брат Гарзы; такая же клочковатая борода, придающая лицу какую-то немытость, такая же выцветшая джинсовка и майка с тура – униформа юного металлиста-пофигиста. Плюс такая же отвисшая челюсть, приоткрытый рот и запавшие, с розовинкой глаза. Впрочем, такая видуха была у них всех.
Все четверо напоминали выброшенных на берег китов, разбросанных по гостиной; при этом двое развалились на диване с таким видом, будто им хирургическим путем вынули хребты. Гарза упокоился в коричневом глубоком кресле (кстати, любимом месте отца). Четвертый, укуренный, плашмя лежал на полу и то ли играл на воздушной гитаре, то ли пробовал чесать свое белое пузо, торчащее из-под задранной футболки (сложно сказать, первое или второе). По телевизору давали видосы с какого-то местного канала, заполняющего пробелы в вещании попсой. Поскольку все шло в повторе, большинство подростков в городе изучили сетку наизусть и уже заранее знали, что идет за чем. В этой вселенской дыре кабельное ТВ не откроют еще до две тысячи хрен знает какого года (вероятно, проведут сразу вслед за Новой Гвинеей), так что о чем-то круглосуточном и клевом, вроде MTV, нельзя было и мечтать. Даже если чьи-то родственники разорялись здесь на спутниковую антенну, то все, что по ней шло, – это опять же треклятый футбол в количествах, непомерных для любого нормального человека, и пошлые латинос-варьете в духе Лоренса Велка[917], сидящего на кислоте.
Дут прошелся по гостиной, переступая через жерди раскинувшейся на диване парочки, и собрал с пола пустые банки и бычки. Это были даже не остатки вечеринки, а сцена побоища, где согбенные фигуры ходят и подбирают с поля боя остатки снарядов и гильзы после того, как воюющие армии расползлись восвояси. Здесь даже пахло, как на поле сражения (во всяком случае, так представлял себе это Дут: вонючий запах гари от всех этих бычков и сигаретного дыма, въевшегося в занавески). А еще через сетчатую дверь доносился запах блевотины – деяние одного из перебухавших пива, от которого его выполоскало в кустах. Может, позже можно будет взять садовый шланг и попробовать смыть следы аварии: глядишь, из дерьма выйдет неплохое удобрение. Прямо сейчас голова немилосердно ныла, а во рту стояла такая сушь, будто все сигареты ему тушили об язык.
– Вот этим всем хер в зубы, – не отводя мутного взгляда от телика, из-под тяжело опущенных век объявил Гарза. – Вот такущий, мать его, волосатый, – закончил он и рыгнул.
– Не металл, а отстой. – Приподнял голову один из диванной пары, глазами напоминая тыкнутую палкой змею.
Дут вспомнил его разгуливающим по школе в самопальной майке «Металл или Смерть».
– «Ван Хален» ва-аще отстой – для одних телок играет.
Тот, что на полу, пялился в потолок, но голос тем не менее подал:
– Да не, раньше-то он ниче был.
– Раньше, может, и да, а теперь…
Дут приволок на кухню мусорный мешок. Час назад он прикрутил на телике звук, и никто из этих утырков не зароптал. Все они имели вид помятый и уязвимый.
На экране снова появился придурок в свитере – ведущий телеканала, со странной манерой двигать руками так, будто он кончиком указательного пальца пытается раздавить муху, – а с ним девчонка с задорным личиком, вся из себя на позитиве, подскакиваниях и игривых жестах. Гарза и утырки на диване зашевелились: «Ай! Дай за сиськи подержать!»
Ну что ж. По крайней мере, у него достаточно времени, чтобы привести в порядок дом, прежде чем отец закончит свою перевозку и вернется на передых. Мусорный мешок Дут запихал в угол кухни и изучил слой мусора на столешницах. Основную его часть можно выгрести, а помещение проветрить. Даже заменить разбитое окно (слава богу, вечеринка оказалась не настолько бурной, чтобы нанести какой-то реальный ущерб – а с остальным можно справиться достаточно легко). Надо будет на моцике отправиться в город, взять там уже готовую раму и вделать в нее лист стекла. А вот замена ящиков с пивом – это проблема.
«А может, – чувствовалось, что мозги работают вяло, батарейка в них здорово подсела, – может, оставить разбитое окно так, как есть? Сказать, что пиво умыкнули грабители». Тут главное, поведется ли на это отец. Еще одна проблема, которую надо было решать прямо сейчас, это как выставить Гарзу и его дружков за дверь. Сейчас все они в полубессознательном состоянии; по крайней мере, блекают глазами и издают изо рта звуки помимо храпа. Но надо постараться выпроводить их отсюда до того, как они повырубаются. Последнее, чего бы хотелось, это иметь здесь свору придурков в коматозе, разбросанную по всей мебели, с бормотанием и пердежем. В таком расслабоне их даже нельзя вытащить на лужайку и бросить там. Штука в том, как доставить этих хануриков к какому-нибудь другому источнику развлечений, жрачки или нового бухла. Пускай отрубятся хотя бы на парковке Большого Лу – тогда это будет уже его проблемой.
Через заднюю дверь Дут выволок мешок с мусором вниз по ступенькам, и с лязгом ухнул его в мусорный бак. Какое-то время он сидел на стальной крышке бака, вытянув перед собой ноги и скрестив руки на груди. Утренний воздух вокруг был еще прохладен, без вони пота и застоялого сигаретного дыма с вечеринки.
Туман в голове понемногу рассеивался, однако Дут все еще чувствовал себя до отвращения глупо. Отвращение он испытывал, главным образом, к самому себе. «Надо было ночью выпнуть их всех к едрене матери». На момент, когда он вернулся домой и обнаружил то гульбище, провернуть это было не так уж сложно. Гарза и другие застрельщики были уже чересчур на керогазе, чтобы учинить серьезный мордобой.
Этого он как раз не боялся – схлестнуться с какими-то пьяными ублюдками. Он спасовал перед их множеством и тем, что пострадает дом, а потому допустил, чтобы гульбище продолжалось. Это был их совокупный вес, давивший на него; как будто они всем скопом сели ему на голову, вдавливая то, что ими задумано: гулять до усера. Они так решили, и его мнение их не интересовало.
Блин, это примерно то же, что с тем увечным, которого он оставил в старой клинике. Тот чел говорил ему, что делать, а потом просто вытворял, что ему заблагорассудится, как будто он какой-то засранец-зомби у него на побегушках. «Слушаю, хозяин!» – и ж‐ж‐ж, как робот, по сигналу пульта. – «Чего изволите?» Вот так он, в том или ином виде, и вертится всю свою жизнь. Облокотясь о мусорный бак, Дут почувствовал, что ему сводит живот, но не от выпитого накануне.
Это было то, из-за чего его подруга Энн всегда встревала в его дела. Ты не желаешь, чтобы люди считали тебя занудой, лохом, не прикольным, и поэтому позволяешь им собою верховодить. Если не им, то учителям в гребаной школе. Твой папка водитель грузовика? Значит, они вещают тебе, что ты тупой, а ты все это хаваешь. Он видел это в глазах мисс Дик; то, как она над ним вздыхала еще в первом классе – ей даже не нужно было произносить вслух, кто он такой. Все было и так ясно. А там они уже просто продолжали гнуть свою линию; у тебя не было даже возможности проверять это или оспаривать.
