Когда он убирал с ее лба прядку волос, она открыла глаза. Сонно улыбнулась и теснее прижалась к нему.
– Когда я впервые тебя увидал…
Он не был уверен, слышит ли она его. Выглядела она так, словно снова погрузилась в сон, прижав одну руку к его обнаженной груди.
– Когда ты вошла в дом, – прошептал он, – и спросила про меня, я никого подобного тебе просто не встречал. Никогда. Так, чтобы по-настоящему. Ты была такой… как из видео «ZZ Top».
Он сказал это вроде как в шутку, хотя это было правдой. Наверное, она все-таки не спала, потому что на ее лице снова проявилась улыбка.
Линди подняла на него глаза.
– Как приятно. – Она подняла голову и поцеловала его. – Ты тоже милый.
Они лежали рядом, и ночь струилась мимо них. Дут проснулся – даже непонятно, проспал ли он хоть больше минуты, – и увидел, что лунный свет изменил свой угол наклона. Теперь он падал в нескольких дюймах от него и спящей женщины, на открытый чемодан. Яркие предметы внутри – шприцы, ампулы, пластиковые цилиндрики с капсулами – тускловато светились.
Он высвободил руку из-под веса Линди, потянулся и опустил крышку чемоданчика, мягко, не издав ни звука. И оттолкнул его подальше, в темноту, где его не видать.
Старик шагал по холмам, ступая среди ночного простора неторопливо и уверенно. Вокруг бродили и другие существа – одни чуть дальше вытянутой руки, другие ниже и даже совсем низко, в черных ущелинах. Их красные глаза казались огоньками угасающего костра, плывущими параллельно земле.
С вершины хребта Нелдер посмотрел вниз. В свете луны и звезд здание отливало таинственной голубизной. Внутри его он мог ощущать живых существ, погруженных в сон или невнятно бормочущих в плену своих сновидений. Те, кто спал, кого оставили там… Они не знали.
А еще один – тот, что из крови и тьмы… Старик поднял лицо, вдыхая холодноватый разреженный воздух. Он мог сказать, чувствовал на вкус, что тот, другой, исчез.
Но он вернется.
Безмолвные животные крадучись спускались по склону холма. Нелдер смотрел, как они переныривают из тени в тень.
Вся одежда Айча провоняла сигаретным дымом, и это выводило его из себя. Пожалуй, единственное, что раздражало его в светских выходах, – это когда идешь послушать музыку, а возвращаешься, смердя как пепельница. И даже если в заведении предусмотрена пара столиков для некурящих (как будто от них есть прок в синих клубах дыма, висящих под потолком кучевыми облаками), то какой-нибудь засранец непременно начнет закуривать прямо у твоего локтя. А когда ты его просишь – вежливо, с почтением – временно свое занятие отложить, то засранец таращит на тебя глаза и ведет себя так, будто ты только что попросил его оттяпать свою долбаную башку и поднести ее тебе на тарелочке.
Пару раз он выводил таких мудлонов пообсуждать вопрос на свежем воздухе, но бармены в конце концов попросили его уняться; надзорные органы могли лишить заведение лицензии на спиртное за неумение контролировать порядок, к тому же любое заведение не красит, когда у него снаружи крутятся мигалки скорой, а парамедики отскребают кого-то от асфальта стоянки. Поэтому сейчас Айч просто терпел и старался держаться поближе к открытой двери, куда нет-нет да проникали струйки свежего воздуха.
Уже всходило, пригревая спину, солнце, когда Айч достал ключ от квартиры и отпер дверь. Шагнул внутрь, захлопнул ее за собой. А когда нажал на выключатель и расширенными глазами вобрал в себя то, что там на ковре, то невольно попятился.
– Проклятье!
Опасливо вслушиваясь, он оглядел квартиру. Вроде никого.
В тишине Айч осторожно обступил метровую лужу крови и ту колоду с изуродованным лицом. Сбоку от камина стояла кованая кочерга; он схватил ее и ткнул дверь спальни.
Опять никого. Вся квартира казалась пустой – теперь в ней не было даже этого бедного ублюдка Чарли. Однако Айч все равно вытащил из ящика комода «даймондбэк» и держал его начеку, проверяя шкафы и ванную.
В гостиной он включил стерео и вставил в деку кассету. Хриплый, стонущий голос Хаулин Вулфа заполнил пространство, тяжелое человеческое присутствие поползло по стенам. Айч стоял по центру ковра, прислушиваясь. Трека он не узнавал; слова почему-то утратили всякий смысл, словно были уже не на английском, а просто завыванием и стонами; злобным горем животного.
Тут наружу прорвался его собственный гнев. Пяткой ладони он хлопнул по кнопке извлечения и выхватил заряженную туда кассету. Что-то зацепилось за край механизма; вслед за кинутой через всю комнату кассетой полетел серпантин блесткой коричневой ленты. Тишина ощутимо давила на уши.
Айч плюхнулся на диван, руку с пистолетом свесив через подлокотник. Вспышка гнева начала уже остывать. С этого ракурса были видны только ноги неживого Чарли. Уже не так плохо.
Через пару минут Айч снова встал и подошел на это дело посмотреть. От первого взгляда, от потрясения, внутри все перевернулось. Стоя на краю пропитанного кровью участка ковра, он изогнул шею, чтобы лучше видеть.
Смотрелось так, будто кто-то, вооруженный молотком и зубилом, расковырял всю переднюю часть черепа сукиного сына. Из красного месива торчали обломки костей.
А на живот Чарли было накинуто что-то, похожее на тряпку.
Айч наклонился и воспользовался стволом «даймондбэка», чтобы ее поднять.
Кажется, рубаха; ткань порвана; незапятнанным осталось ровно столько, чтобы различить: когда-то она была зеленой. Айч подвесил ее на стволе перед собой, изучая. Без воротника, с короткими рукавами; роба больничного персонала. А к нагрудному карману еще и пришита бирка с именем. Тот, кто угрохал Чарли, с тем же успехом мог бы подписать свою работу жирным фломастером.
Имя на бирке Айчу даже не нужно было читать. Он бросил эту кровавую тряпку и вернулся в спальню. Из того же ящика, где хранился «даймондбэк», он достал конверт с полароидными снимками. Под верхним фото (откинувшийся на спинку сиденья чернокожий паренек без половины башки) он нашел то, что искал.
На снимке виднелась сухая бурая почва и спутанные желтоватые травы в углу. А прямо в центре лицо Майка в синяках и ссадинах. Снимок захватил верхнюю треть рубашки; на ней виднелась бирка с именем и прорехи на зеленой ткани.
Стоя у открытого ящика и разглядывая «полароид», Айч кивнул сам себе. Он не знал, как ублюдок все это провернул – как он все еще жив, – но надо отдать ему должное. Подобная хрень вызывала у Айча восхищение.
Через плечо он оглянулся на дверной проем спальни. Там виднелась одна из вытянутых рук Чарли. Айч поводил снимком по пальцам другой руки.
И покачал головой. Хотя лично Майк мог этого и не делать. К этому просто не было посыла.
К тому времени, как Майк вернулся к старой клинике, уже близилось утро, первые лучи которого показались из-за холмов. Еще с дороги он заметил мотоцикл Дута, припаркованный перед зданием. Мотор Майк заглушил, как только сделал поворот, и дальше подкатывал бесшумно, используя инерцию автомобиля.
Они его не услышали. Оба все еще спали, завернувшись в одеяла и в объятиях друг друга. Он стоял в дверях, молча их созерцая. А затем отступил назад и бесшумно вставил на место доски.
Осторожно спускаясь с веранды, он улыбался.
Приятно быть правым во всем. Предугадывать, что и как должно сложиться. Для начала, быть правым насчет нее – ну да это понятно, у нее выше пупка мозгов нет. Но паренек… «Мелкий гаденыш». Проходя вдоль фасада здания к сгоревшему крылу, он делал все, чтобы не прыснуть смехом. Оказавшись снова внутри, возле каменной ванны он опустился на колени и с поворотом головы вслушался. Линди и паренек по-прежнему доверчиво спали – он это знал. Мог это сказать наверняка: с каких-то пор его слух обострился, улавливая каждое, даже самое слабое, шевеление в воздухе.
Они не знали. Еще бы, друг у друга-то в руках. Да еще после соития. Таким, как они, этого было достаточно.
