Кожаная обложка была потрескавшейся и обожженной, а сверху на ней, выведенное выцветшими позолоченными буквами, виднелось единственное слово: «Реестр».
Майк открыл фолиант, перелистывая страницы, жесткие и пожелтелые от времени, с обугленными краями. Линди был виден перевернутый старомодный почерк с размашистыми завитками. Имена людей, затем какие-то слова и даты – все относящееся к 1890‐м годам.
Палец Майка повел по одной из строк.
– Вот видишь, – пробормотал он голосом, смягченным умилением. – Они записывали то, с чем сюда обращались. – Он коснулся одного из слов. – Их недуги. То, от чего они надеялись излечиться. Помутнения, припадки… – Он поднял голову с этой своей улыбкой. – Женские тягости…
Она сидела неподвижно, стараясь даже не дышать, в то время он листал книгу дальше. Лицо Линди все еще болело, но головокружение понемногу унялось.
В реестр был засунут сложенный листок бумаги – Майк вынул его и бережно развернул; в его руках сухо шуршали коричневатые поверхности.
Он кивнул, удовлетворенно прикрыв глаза.
– Это оно. Она мне сказала…
Линди не понимала, о чем он. То, как он себя ведет… Возникал даже вопрос, можно ли сейчас незаметно выскользнуть из его сферы внимания, выйти в коридор и уйти, уйти от него подальше. Рука потянулась к дверному косяку, делая освобождение на пол-ладони ближе.
Глаза Майка открылись. Он протянул ей развернутый листок бумаги.
– Вот. Взгляни сама.
Листок имел вид рекламной открытки. Верх заполняло название – слово «ТЕРМАЛИН», написанное крупными витиеватыми буквами. А ниже сероватые эстампы в овальчиках, похожие на фотографии, которые Линди, помнится, видела в фотоальбомах своей бабушки. Большая фотография самого здания клиники и фоточки поменьше – комнаты с каменными ваннами и вестибюль, пальмы в горшках, расставленные вокруг чинных, глубоких диванов и кресел.
– Вот. – Палец Майка коснулся бумаги. – Видишь это?
Внизу еще один овал, с мужским лицом. Облачен в белый врачебный халат. Темные волосы с прямым пробором, так что на вид немного моложе, но в целом точь-в‐точь как тот старик, что назвался здешним смотрителем. То же лицо – обтянутый кожей череп. Без темных очков, но с золотой оправой – прямо-таки фамильный портрет.
Палец Майка прошел по надписи под лицом мужчины.
– «Доктор Вильгельм Нельдер», – прочел он вслух. – Основатель и главный врач.
Линди не поняла. Она лишь чувствовала, как внутри Майка расцветает дикая, пугающая радость.
Он забрал листок, сложил его и сунул себе в карман рубашки. А затем кивнул, погруженный в свои мысли, как будто Линди для него больше не существовала.
– Стало быть, так, – выговорил он. – Теперь мне известно.
Он встал и вышел из смотровой, оставив ее согбенной на полу.
Старик сидел на камне возле своей лачуги – там, где Майк видел его прежде, когда уходил в горы.
Заслышав звук осыпающейся по склону гальки и пыли, он поднял голову. Солнце блеснуло на темных линзах его очков. Когда визитер спустился, он не пошевелился и лишь поднял взгляд на Майка, стоящего перед ним. И на потемневший от времени листок бумаги, который тот ему протянул. Старик на листок взглянул, но не притронулся.
– Оказывается, здесь куда больше, чем ты мне рассказывал. – Майк бросил листок на землю. – О воде. Гораздо больше.
Старик Нелдер пожал плечами, его изможденное лицо сохраняло полную бесстрастность.
– Гораздо больше, чем рассказывают, есть во многом.
Майк ткнул листок носком ботинка. Худощавое лицо в овале как будто подняло на него взгляд.
– Ты прожил до ужаса долго… доктор Нельдер. Если все сложить и посчитать – это сколько ж наберется? Лет под двести? Что-то вроде того. Это много. Непомерно долго, для человеческой жизни. И уж точно долго, чтобы распоряжаться всем этим одному. Себе в усладу.
Старик встал и повернулся к Майку лицом.
– Тебе нужно уходить, причем в самом скором времени. – Изнуренное лицо дрожало едва заметной мелкой дрожью, а кожу подернула еще большая бледность. – Лучше немедленно. Эта вода… – Голос старика взволнованно надломился. – Она действует целительно, но затем все меняется. Я это знаю, ведь я здесь уже очень давно. И знаю, чего ей нужно. – Голос теперь был торопливый, срывающийся. – Она хочет плохого, темного, подобного ей самой. Это заставляло меня совершать ужасные деяния… Толкало на безумства.
Майк пристально, с прищуром смотрел на старика, презрительно кривя уголки губ. Нелдер отвел взгляд. Годы давили ему на старые плечи, сгибая хребет.
– Но это же подвигло меня узнать то, что знает она… – промолвил он теперь уже шепотом. – Здесь все было в крови, и, глядя на меня, они кричали… Вода поддерживала в них жизнь, но они продолжали исходить воплями… Я должен был остановиться. Мне пришлось все прекратить.
Нелдер повернулся и схватил Майка за руку, длинные пальцы с крупными суставами впились в плоть. – Вот почему я поджег клинику. Чтобы покончить со всем этим. Ну а потом, когда все закончилось, когда все исчезло… вся эта скверна, крики… Я был вынужден здесь остаться. Чтобы охранять ее. И чтоб больше никто ее не отыскал. – Старческий голос скрежетнул Майку в лицо. – Я вынужден был остаться и продолжать ее пить, купаться в ней, впускать внутрь себя, давая ей продолжать жить и желать…
В стариковских темных очках Майк видел отражение своего собственного насмешливого лица. «Чушь собачья». Тупой старый хрен; тупой напуганный старый хрен. Майк почувствовал, как внутри у него растет ненасытная ярость.
– Ты боишься, старик. Она сберегала тебе жизнь, но ты состарился и теперь боишься. – Он покачал головой. – А вот я нет.
Он попытался высвободиться из хватки, но руки старика еще крепче вцепились в его предплечье.
– Нет, ты должен уйти! Сейчас же!
Вскипев гневом, Майк ударил старика по лицу тыльной стороной ладони. Нелдер повис на нем; костлявые руки сжались сильнее, чем можно было себе представить. В глазах у Майка побагровело – видимо, это кровь хлынула из глаз, красный пот засочился из пор лица. Вместе с гневом взбухла и его собственная сила, мышцы вздулись под влажной кожей. От следующего удара темные очки Нелдера полетели на землю. Линзы треснули, разбившись о камни.
Сквозь красную занавесь мир едва просматривался, но этого все же хватало. У Нелдера не было глаз; там, где им полагалось находиться, были лишь две глубокие впадины – красные с черным, уходящие в глубь черепа. Что-то влажное шевельнулось в основании тех двух дыр, и тут пронизывающий нелюдской взгляд прожег Майку голову, к тому же месту где-то в центре мозга.
Зубы Майка сжались в попытке оторвать от себя клешни мерзкого упыря. И у того вдруг иссякли силы; казалось, он съежился, стоило Майку сжать костлявые бугры его плеч.
А затем старик попросту распался у него в руках.
Рубашка Нелдера разошлась, обнажив белую впалую грудь. Тугая как барабан кожа лопнула, отслаиваясь от костей. Треснули ребра, вываливая наружу сердце и легкие – мягкие дрожащие массы, подвешенные на желтых сухожилиях.
Кожа рваными лоскутьями свисала с внутренностей, поверх дряблых петель кишок.
Майк ощутил, как пальцы погружаются в тонкую рыхлость кожи. Мокнущая плоть отваливалась, вместе с веретенами мышц рук, что отделялись от плечевых и локтевых суставов. Кости черепа Нелдера продрали лицо, пропоров тугие полосы вокруг рта и глазниц.
Майк отпрянул, брезгливо отбросив эту дохлятину подальше от себя. Та несколько секунд корчилась на земле, при этом от туловища отделялось все больше красных сегментов. Ноги переломились в бедрах и коленях, и из пропитанных кровью брюк торчали изодранные лодыжки. Потом все затихло, и вжалось в пыль слепое красное лицо.
Майк стоял, глядя вниз и делая один глубокий вдох за другим; гнев снова отступал по позвоночнику. Рукавом рубашки получилось вытереть кровь с лица.
В каменной ванне у двери лачуги была вода. Майк опустился на колени, зачерпнул ее руками и влил себе в рот, блаженно ощущая, как сернистый привкус проникает в горло. Он зачерпнул еще несколько раз и пил, запрокидывая голову, а солнце било ему в глаза. А внутри, под сердцем, вода растекалась, просачиваясь в руки и ноги, восстанавливая его всего.
