С матерью говорить о таких вещах было бесполезно. Ее интересовала не сама война, а лишь последствия собственного вдовства.

В Йорке на Данком-плейс, возле Королевского театра, стоял красивый неоготический памятник Англо-бурской войне. Гвендолен часто ходила мимо. Каким же далеким прошлым казалась теперь Англо-бурская война – материал скучных учебников истории, засохший жук на булавке по сравнению с кровавым, злобным Левиафаном ее собственной войны. (Гвендолен относилась к войне собственнически, та все изменила.) Невозможно поверить, что когда-нибудь и эта война станет забытым прошлым, увековеченным лишь в равнодушном камне.

По крайней мере, подумала Гвендолен, создателям нового мемориала Королевской артиллерии хватило духу показать мертвого солдата. Хотя бы за это она отдавала памятнику дань уважения. Гвендолен отказывалась поклоняться мертвым в этих святилищах, но сердце дрогнуло при виде увядшего букетика, возложенного к подножию монумента. Поблекшая записка гласила просто: «Папочке». Что за злой, злой мир, допустивший такую войну.

Цель манила Гвендолен, и «Петуха Севера» наконец-то удалось вытеснить из головы. Гвендолен на миг замерла на тротуаре, любуясь великолепным фасадом нового здания «Либерти» в тюдоровском стиле, а потом затрепетала от безмолвного наслаждения, когда спросила у швейцара: «Дамское платье?» – и тот молча указал в сторону лифта. Он что, немой? – удивилась она. Не очень-то удобно для швейцара. Ей доводилось видеть мужчин, которым выжгло горло отравляющими газами.

Она проигнорировала лифт и взлетела по великолепной лестнице. Война повержена. Здесь царит красота.

Гвендолен уже начинала жалеть, что не купила хотя бы один приличный наряд перед отъездом в Лондон. Ведь нельзя сказать, чтобы в Йорке не было магазинов одежды. Гвендолен устыдилась, думая о том, какой жалкой провинциалкой, должно быть, выглядит в глазах продавщицы «Либерти»: та ринулась к ней, словно ястреб, завидевший добычу.

Продавщица слишком хорошо знала воровок и понимала, что те рыщут по торговому залу в приличной одежде, чтобы смешаться с покупательницами почище, основной здешней клиентурой. Гвендолен чуяла, что продавщица прикидывает: дама, одетая столь убого, должно быть, поймала себе нового мужа или внезапно разбогатела, а вовсе не собирается стащить что-нибудь из магазина.

– Конечно, – сказала наконец продавщица, – давайте посмотрим, чем я могу вам помочь. Мадам ищет что-то конкретное?

– Ну, – ответила Гвендолен, – кажется, я ищу всё.

Какой подарок магазину!

Откуда же взялось это внезапное богатство, спросите вы. Через несколько дней после похорон матери Гвендолен навестила семейного поверенного, некоего мистера Дженкинсона, в его конторе на Стоунгейт, напротив прежнего здания проволочного завода, – теперь там торговали шерстью.

– Прямо мечи на орала, – сказала мистеру Дженкинсону Гвендолен.

Тот радушно приветствовал ее, предложив чаю «или рюмочку портвейна?» Она отказалась от того и другого.

Как она и подозревала, дело свелось к нескольким подписям и нескольким бумажкам. Никаких скрытых тайн, никаких волшебных неразменных монет. Гвендолен не удержалась и посетовала на потерю (кражу!) всего, что такими трудами нажил ее отец, и мистер Дженкинсон сказал:

– Что ж, мисс Келлинг, возможно, сейчас самое время получить доступ к трасту.

Трасту?

– Трасту, который учредил ваш отец. Меня всегда интересовало, почему вы так долго не трогали его.

Трасту? Приготовься удивиться!

Он объяснил терпеливо, будто ребенку. Ее отец основал дискреционный траст для своих детей. После смерти отца каждый из них должен был получить равную долю по достижении двадцати одного года. Пять тысяч фунтов.

Пять тысяч фунтов?

– Каждому.

Каждому?

Он нахмурился:

– Вы правда не знали? Ваша матушка не сказала? Я писал вам об этом.

Мать знала? Она украла (другого слова не подберешь) письма, адресованные Гвендолен?

– Естественно. Она не могла распоряжаться этими деньгами, но знала об их существовании. И конечно же, – продолжал поверенный, – согласно условиям траста, в случае смерти одного из детей деньги делятся между остальными. Гарри и Дикки умерли задолго до своего двадцатиоднолетия (мои искренние соболезнования, кстати, мисс Келлинг), так что их доли остались нетронутыми. Когда погиб Гарри, его долю унаследовали вы и Дикки, а когда погиб Дикки, вы унаследовали и его долю. Так что всего у вас пятнадцать тысяч фунтов.

Пятнадцать тысяч фунтов?

– Ваш отец зарабатывал большие деньги, пока был жив.

Пятнадцать тысяч фунтов? Мать знала, что где-то в банке лежат пятнадцать тысяч фунтов – нет, не «где-то», а на депозитном счету в Йоркширском Пенни-Банке на Кони-стрит, если точно. Неужели отец был провидцем? Знал, что жене-дуре нельзя доверить и ломаный грош, не то что все состояние?

– Удивительно, почему ваша матушка ничего не сказала, – сказал мистер Дженкинсон.

– Да, удивительно, – согласилась Гвендолен, хотя на самом деле знала почему.

Гвендолен с деньгами стала бы независима. Гвендолен с деньгами могла бы бросить мать – несмотря на обещание отцу – и начать жить по собственному разумению. Гвендолен с деньгами не была бы прикована к матери узами бедности. Гвендолен с деньгами была бы свободна. Мать предпочла прозябать в убогой нищете, лишь бы не потерять рабыню-приживалку.

– А дом, что, если я продам дом?

– Думаю, вы выручите самое меньшее три тысячи фунтов. Это прекрасный дом.

– И в банке пятнадцать тысяч фунтов? – (На соседней улице!) – Вы уверены?

– Плюс набежавшие проценты, разумеется.

– Если вы не возражаете, мистер Дженкинсон, пожалуй, я все-таки выпью тот портвейн.

Гвендолен отпраздновала как следует: прошла пешком до ресторана «У Терри» на площади Святой Елены и пообедала там в гордом одиночестве. Она устроила пиршество: суп из бычьих хвостов, курица в белом соусе и трайфл, пропитанный хересом. Она теперь обеспеченная женщина. От богатства к лохмотьям и снова к богатству. Она так сильно радовалась, что почти стыдилась этого.

Она не хотела быть ни скупой, ни расточительной, но ей хотелось заставить деньги работать. Реинвестировать во что-то надежное или, может, в производство, только чего-нибудь другого, не проволоки. Или открыть магазинчик. В Лондоне она проходила мимо нескольких заведений, принадлежащих женщинам. Шляпный салон «У Одри», ателье мод «У Барбары», цветочный «У Джин». Можно открыть «У Гвендолен», подумала она, в Йорке или Харрогите; впрочем, она, хоть убей, не могла придумать, чем бы хотела торговать. Одно можно сказать точно – ее заведение не будет унылым. Время уныния прошло.

Гвендолен вышла из «Либерти» и влилась в толпу, снующую между магазинами. В отделе дамской моды она обзавелась прекрасным новым гардеробом, но пока еще была одета в прежний костюм библиотекарши: твид и шерсть. В магазине обещали упаковать ее покупки и доставить в «Уоррендер» сегодня же, так что Гвендолен осталась свободной и могла гулять по Риджент-стрит без обременения, не считая сумочки. Сумочка тоже была старая – потертая, изношенная.

Гвендолен пропустила ланч в «Уоррендере» – небольшая потеря, так как в этот прием пищи постоялиц кормили сэндвичами. Бедствующие набрасывались на них, как волки, стараясь ухватить лучшие – с яйцом и кресс-салатом, с вареной ветчиной – и оставить бутерброды с рыбной пастой в качестве утешительного приза для опоздавших.

Двинувшись дальше по Риджент-стрит, Гвендолен миновала мужчину, играющего на корнете, – уличного музыканта – на тротуаре перед магазином «Хэмли». Глаза музыканта закрывали непроницаемые темные очки, а к футляру от инструмента была прислонена картонка с безыскусной надписью: «Ослеп на войне». Не дилетант – на самом деле он играл неожиданно хорошо, на профессиональном уровне. В футляре, перевернутом перед ним в качестве чаши для подаяний, лежала лишь горстка полупенсовиков.