Гвендолен замедлила шаг, а потом окончательно остановилась, чтобы лучше слышать. Корнетист играл «Дуй, ветер южный»[817], очень красиво. Гвендолен, пожалуй, не слыхала мелодии печальней – разве что «Вечерняя зоря», но та по самой своей природе была воплощением скорби и меланхолии[818].
Мелодия мало помогала музыканту, никто не бросал ему монет, и он сменил тактику, перейдя к англиканским гимнам. «Друг мой лучший, Иисусе». Этот гимн тоже звучал невероятно скорбно. Гвендолен раньше не думала, что корнет может быть таким жалобным. Она подумала, не попросить ли музыканта сыграть «Я хочу счастья», – бедняга заработает чуть побольше.
Друг мой лучший, Иисусе. (Правда ли это? – задумалась Гвендолен. Если она когда-то и верила, то сейчас определенно утратила веру.) На мелодию этого гимна солдаты пели свои собственные тексты, и его можно было услышать повсюду. «Вот бы кончилась войнушка». Однажды Гвендолен слышала, как эту песню исполняла воодушевленным хором разношерстная группа раненых – ходячих и на носилках, – эвакуируемых домой на санитарном поезде, который она сопровождала в Булонь.
В этом варианте были слова, которых не услышишь в смешанной компании, – не только «чертов», но и «жопа», и «трахнуть», – и, заметив Гвендолен, все солдаты смущенно заухмылялись и виновато, скомканно отсалютовали, бормоча один за другим, как на перекличке в строю: «Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра». Как будто после – к тому времени – многих лет на фронте ее все еще могли шокировать слова. (Она не была медсестрой, но для солдат они все были сестрами.) Кое-кого из них, лежачих, ей довелось мыть в постели: можно было бы подумать, что это смутит их сильнее, чем сказанная в присутствии женщины «жопа» или «говно». Или, уж если на то пошло, «гребаный» – слово, с которым она, конечно, не была знакома до Франции, а вот там уже слышала много раз. Пациенты in extremis[819] склонны к непристойностям, а умирающие не всегда так чинны, как людям хочется думать.
В приукрашенных рассказах ее коллег-медсестер в тех бесконечных дневниках все мужчины были бодры и веселы, даже самые изувеченные, даже на пороге смерти. Гвендолен считала, что молчаливое страдание – занятие для святых, а не для солдат. В чем добродетель молчаливой смерти – уйти под воду, погрузиться в грязь? Или жить дальше, ампутантом после газовой гангрены, с телом, освежеванным или изрезанным в лапшу артиллерийским огнем?
«Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра». Она рассмеялась и сказала: «Удачи, ребята». Некоторые – большинство – вернутся в строй через несколько недель. Некоторые – многие – будут мертвы или тяжело ранены к концу года. Она могла бы плакать о них, но какой толк от слез?
Ветеран перешел на «Пребудь со мной» – непростая вещь для корнета. Этот гимн играли на хрипящем церковном органе на похоронах матери. От мрачного репертуара корнетиста Гвендолен приуныла. Душевный подъем, вызванный шопингом, улетучился: ее покупки были оплачены нескончаемыми тюками колючей проволоки, а это, по сути, ничем не отличалось от наживы на поставках оружия и боеприпасов. Отец знал, что у него руки в крови. Было жестоко с его стороны передать дочери отравленную чашу, подорвать новообретенное ощущение свободы. Она ошиблась: та война никогда не будет повержена. А даже если и будет, придет другая и наложится на память об этой.
Надо держаться бодро, решила она. И еще нужно дать бедняге-музыканту немного денег. Она рылась в сумочке в поисках кошелька, и вдруг на нее налетел кто-то – женщина – и сбил с ног. Растянувшись во весь рост на тротуаре, Гвендолен закричала – больше от испуга, чем от боли. Ошеломленная столкновением, она не сразу поняла, что оно было намеренным – ее ограбили! У нее вырвали сумочку. Только сегодня утром, в машине возле тюрьмы Холлоуэй, Фробишер предупреждал, что в последнее время у женщин часто вырывают сумки. Какая же она дура, что не смотрела в оба.
Лежа плашмя, ненадолго оглушенная, она смотрела, как ее потрепанная старая шляпа-клош катится на дорогу и превращается в блин под колесами велосипеда мальчишки из мясной лавки. Несколько пешеходов обогнули Гвендолен и прошли мимо. Так вот какой ты, Лондон, подумала она.
– Боже, мисс Келлинг, – сказала миссис Бодли, когда Гвендолен вернулась в «Уоррендер» после приключения на Риджент-стрит. – Что с вами случилось?
Гвендолен догадывалась, что выглядит ужасно. Она ударилась скулой о тротуар, и та наверняка уже начала синеть; фонарь под глазом неизбежен. На одном чулке зияла уродливая дыра, кожа туфли ободрана, юбка испачкана чем-то неприятным. Хорошо хоть, что все это старое, поношенное.
Какой-то мужчина помог ей подняться на ноги – или, скорее, ловко поднял ее – и отрывисто спросил, все ли с ней в порядке. Не повредили ли ей чего-нибудь?
– Только чувство собственного достоинства, – ответила она.
– Они унесли вашу сумочку – вместе с деньгами, надо думать.
– Они?
– Их было двое, женщины. Позвольте подвезти вас куда-нибудь. Моя машина припаркована за углом на Кондуит-стрит.
Надменно поднятая бровь умудрилась придать этому простому предложению циничный оттенок.
В обычных обстоятельствах Гвендолен воспротивилась бы – принять предложение подвезти от незнакомого мужчины в незнакомом городе можно счесть верхом безрассудства, – но сейчас, когда она встала на ноги, у нее закружилась голова, очевидно от потрясения. И еще, он прав, у нее не осталось денег на такси. Впрочем, в кошельке все равно было так мало, что воров ждет жестокое разочарование.
Мужчина, предлагающий ее подвезти, был элегантно одет, на грани щегольства, хоть и держался с мрачностью, привлекательной для некоторых – нет, многих – женщин (и особенно сестер Бронте). Тем не менее казалось маловероятным, что красивый мужчина в элегантной машине (прилагательные взаимозаменяемы) планирует похитить Гвендолен, поэтому она сказала:
– Спасибо, это очень любезно с вашей стороны.
Его машина действительно стояла за углом. Заднее сиденье занимала собака, большая немецкая овчарка, похожая на волка. Она окинула Гвендолен равнодушным взглядом. Именно такую собаку ожидаешь увидеть у подобного человека.
Сам автомобиль оказался великолепным зверем. Гвендолен ничего не знала о машинах, но была способна оценить красивую вещь. И еще она узнала фигурку летящего аиста на капоте, потому что такая машина была у Айрис Шторм, главной героини «Зеленой шляпки». Только в романе машина желтая, а эта – цвета сливок.
– «Испано-сюиза», – сказала Гвендолен.
– Я впечатлен. Большинство женщин не отличают одну марку машины от другой.
То, как он сказал «большинство женщин», граничило с пренебрежением.
Несколько минут они ехали молча.
– Прошу прощения. Среди всей этой драмы я забыла представиться. Меня зовут Гвендолен. Гвендолен Келлинг.
Он не представился в ответ, и она задумалась, не хочет ли он сохранить анонимность по какой-то причине, – может быть, он знаменитый киноактер и желает остаться инкогнито? Или преступник, избегающий опознания? Или просто проявляет грубую замкнутость, как положено Хитклиффу? Она знавала несколько таких. Гвендолен нравились открытые, оптимистичные мужчины.
В конце концов он ответил:
– Нивен. Меня зовут Нивен.
– Приятно познакомиться, мистер Нивен.
Ее спаситель говорил с легким шотландским акцентом. Кельтский акцент – еще один атрибут, неотразимый для некоторых женщин. Сисси, подруга Гвендолен, часто шутила, что боится не устоять и выйти замуж за любого ирландца, который с ней заговорит. К счастью, ни один не заговорил. Чтобы покорить Гвендолен, акцента было совершенно недостаточно.
Спаситель довез ее прямо до «Уоррендера», не похитив, и помог выйти из машины. Гвендолен поймала его быстрый оценивающий взгляд на себя, на свою поношенную одежду, уродливую прическу. Волосы она обрезала (кое-кто сказал бы «обкорнала») сама хирургическими ножницами на фронте и с тех пор так и не научилась пристойно укладывать. Что ж, не одна она устала от непрактичных ритуальных действий, которые положено выполнять даже во время войны, если ты женщина.
