Добравшись до пробоины, я приладил плоский обломок к обшивке и принялся за работу, а в комлинке в это время раздался голос Кайто:

— А мы что вообще сейчас делаем?

Ему никто не ответил, потому что никто и не знал, что мы делаем. Однако это не помешало ему через несколько секунд подать голос снова:

— А это вообще возможно?

Насчёт «никто» я погорячился. Кирсана всё-таки знала, что мы делаем, и, судя по всему, именно она сейчас отвечала Кайто. Вслух, конечно, ведь к нашей комлинк-сети мы её так и не подключили.

— Чего⁈ — ужаснулся Кайто, и я не выдержал — открыл рот, чтобы тоже включиться в беседу и попросить хот бы пересказывать мне, что там говорит администратка…

Но не успел.

Слабенький, но кое-как проникающий в спутанный клубок стальных щупалец солнечный свет окончательно исчез, как будто его заслонили гигантский ладонью. Предчувствуя самое плохое, я отпустил спусковой крючок резака, оставив почти приваренную заплатку в покое, и медленно развернулся вокруг своей оси, чтобы увидеть, что происходит за спиной.

И увидел.

И медленно, неторопливо и негромко произнёс в комлинк:

— А вот сейчас все заткнулись. Ни звука. Ни движения. И лучше даже не дышите.

Мимо тупичка, в который мы то ли спрятались, то ли оказались загнаны, величественно и неумолимо проплывал огромный белоснежный эсминец Администрации.

Эсминец двигался медленно, как ему и положено двигаться в пространстве, в котором он зажат, как суслик в норе. Не место ему здесь, в этом спутанном клубке щупалец стальной каракатицы, не предназначено это пространство для таких огромных кораблей. Но эсминцу было плевать. Он уже влез сюда, влез за добычей, и теперь не намеревался её упускать. Для этого придётся сбросить скорость до такой, что её смело можно будет охарактеризовать как «ползком», но это ничего, это мелочи. Зато будет больше времени на то, чтобы отрабатывать траекторию многочисленными маневровыми двигателями, не переживая о том, что столкнёшься с каким-то препятствием.

А даже если и столкнёшься — ему наплевать! Это же боевой эсминец, а не какая-то там полуразрушенная скорлупка, на которой в космос-то выходить страшно! Даже если на его обшивке из композита, верхний слой которого — толстенная броневая сталь, — появится пара царапин, вмятин или даже пробоин, это его не остановит. Такие мелочи его только раззадорят и заставят ещё активнее искать добычу, чтобы отыграться на ней и за это тоже!

Я молча наблюдал, как мимо протягивается небоскрёб, который кто-то додумался положить набок, покрасить в белый и облепить орудийными башнями, и в голове вертелась только одна мысль…

Шрап, какой же он огромный! Просто бесконечно огромный!

Это не «Санджи», на котором летала Кирсана, это «Аллигатор», самый большой из серийных эсминцев. Ещё чуть-чуть, и он бы вовсе вышел из этого класса, переместившись в более высокую лигу, но не хватило буквально пары десятков тонн веса.

И теперь этот почти-линкор медленно, бесконечно медленно тянулся мимо нашего убежища. Было отлично видно, как поворачиваются антенны радарных каскадов, пытаясь нащупать нас сканирующим излучением, как вместе с ними движутся орудийные башни, у каждой из которых больше огневой мощи, чем у всего нашего корабля, даже если приплюсовать возможности экипажа… И все это могло означать только одно. Если на экране радарного поста появится засветка нашего корабля, все пушки моментально повернутся в эту сторону и произведут слаженный залп.

«Если».

Судя по тому, что до сих пор эсминец не стрелял, хотя я, казалось, могу разглядеть в его иллюминаторах перемещающихся по коридорам людей, если выкручу масштаб на максимум, он нас не видел. Мы его видели, а он нас — нет. Слишком много вокруг нас сейчас было металла, слишком близко он располагался к корпусу корабля, чтобы наш корабль можно было обнаружить как-то ещё, кроме как визуально. Учитывая, что мы ещё и все системы выключили, по которым нас можно было бы вычислить, на радарах «Фиолетового» мы сейчас должны быть лишь ещё одним куском «каракатицы»… И остаётся лишь надеяться, что капитан эсминца не излетал в своё время каждый кубический сантиметр этого тренажёра, не запомнил его как свои пять пальцев и сейчас не обратит внимания на то, что какой-то кусок совсем на себя не похож.

В комлинке раздался тихий сдавленный стон, как будто кого-то прижали в слишком сильных объятиях, и я предупредил ещё раз:

— Ни звука!

Конечно, эсминец никаким образом не мог определить наше местонахождение по звуку. Даже если бы в космосе не было вакуума, а был вместо него… да хоть тот же воздух, мы всё равно находились слишком далеко для того, чтобы даже самые чуткие звуковые сенсоры уловили этот сдавленный стон. Метров пятьдесят разделяло нас и эсминец, и, пусть по космическим меркам это абсолютное ничто, почти что математическая точка, на самом деле это приличное расстояние.

Но даже при всём при этом лучше сохранять молчание. Услышат нас на эсминце или нет — это не столь важно. Намного важнее сейчас сохранять спокойствие, если не каждому члену экипажа по отдельности, то хотя бы — всему экипажу как общности. И при таких вводных пусть уж лучше все сидят наедине со своими мыслями, придумывают себе всякие бояки, главное, что не транслируют их в окружающее пространство. А то когда помимо своих собственных страхов начинаешь и чужих тоже бояться, все это суммируется и умножается, пока не превратится в настоящую бесконтрольную панику. А паника — это всегда плохо.

Особенно когда на расстоянии вытянутой руки от тебя — вражеский эсминец, который только и ждёт, когда же кто-нибудь допустит ошибку и через это позволит нас обнаружить. Например, в панике начнёт задыхаться и решит, что надо срочно вернуть в работу систему жизнеобеспечения, что неминуемо отзовётся электрической активностью. Или, тем более, решит кто-то, что сидя здесь, в этой норе, мы сами себя убьём, и единственный способ выжить — попытаться на полной тяге полететь туда, откуда эсминец прилетел, в надежде на то, что он не способен развернуться в этом стеснённом пространстве…

Даже самые безобидные, на первый взгляд, вещи, в такой ситуации могут оказаться ошибкой. Фатальной ошибкой. И единственное, что радует — то, что пока что никто этих ошибок не допускал.

Эсминец скользил мимо невозможно долго. Просто невообразимо долго — казалось, не меньше часа. Уже было очевидно, что он нас не видит, потому что иначе он бы, даже не останавливаясь, влепил пару залпов в нашу нору и на этом вся история бы закончилась. Он нас не видел, но я всё равно не мог заставить себя оторвать глаз от белоснежного бесконечного небоскрёба, будто лишь только мой взгляд удерживал это хрупкое состояние неведения.

И вот наконец эсминец закончился. Протянулись мимо блоки двигателей, тут и там перемигивающихся короткими импульсами активности, и «Фиолетовый» полностью скрылся за краем стального коридора. Я медленно и вдумчиво выдохнул, потом так же медленно и вдумчиво вдохнул, и вернулся к привариванию заплатки на место пробоины.

А в комлинке висела всё та же тишина. То ли все, кто остался на мостике ещё не поняли, что опасность миновала, то ли слишком буквально восприняли мои слова и не смели произнести ни звука, пока не поступит обратного указания. Так оно даже и лучше — хоть отвлекать от работы не будут.

С заплаткой я покончил быстро — пять минут и всё готово. Воздух нигде больше не травил, а значит, какое-то время мы продержимся. Да, последние несколько дней эта фраза вообще стала нашим девизом по жизни, и «какое-то время» незаметно переросло во «всё время», но будем надеяться, что эта чёрная полоса наконец закончилась. Вот сейчас выберемся из Солнечной системы и наконец-то починимся нормально.

— Кайто, я закончил, — доложил я в комлинк. — Включайте системы и открывайте шлюз. Я возвращаюсь.

Пока я полз до шлюза, корабль уже полностью проснулся — загорелись приборы внешнего освещения, шевельнулись уцелевшие назло всем перипетиям антенны, и главное — когда я добрался до шлюза, он оказался открыт и ярко освещён. Вот и славно.