Когда они вышли на разделительную полосу, Сурданит-во чуть притормозила, несмотря на всю свою реакцию и исключительную способность ориентироваться. Между платформой, на которой они остались, и кораблями, которые люди уводили от Валламахиси, пролегала полоса воды чуть не в двадцать метров. Где-то впереди платформы были еще сцеплены, но и там перестрелка уже затихала, значит, те застежки значения не имели ни для одной из сторон.

– Мы опоздали, – прошептала Сурда Она повернулась к Ростику. – Значит… Придется пробиваться вперед.

Рост промолчал, потащил ее к краю платформы. Сурда отступала лицом назад, постоянно выискивая противника. Ствол ее ружья стал даже чуть светиться – раскалился до состояния, при котором уже приходилось опасаться, что он разорвется и разом прикончит их обоих.

Рост не раздумывал ни мгновения. Он встал перед алгоркой и, чеканя каждое слово, проговорил:

– Ты доплывешь до сеток, сброшенных с бортов кораблей, которые мы захватили, тем более что викрамы помогут. А я нет, поэтому…

– Я не могу тебя брос…

Договорить ей Рост не позволил, опасаясь ее реакции.

– Можешь! – заорал он уже после того, как изо всех сил толкнул ее в грудь.

Некоторое время он еще видел ее, когда она, на удивление небыстро, полетела вниз. И стал свидетелем того, как она развернулась в воздухе, чтобы упасть в воду ногами.

Но досмотреть до конца ее падение не успел. Корпус корабля, на котором он находился, снова содрогнулся от взрыва, викрамы сумели сбить с фундамента маховик и этого корабля. Удар оказался очень силен, Рост даже пистолет выронил и едва не свалился следом за Сурданиткой… Но удержался. Корабли людей наконец-то оторвались от Валламахиси – им помог как раз этот толчок – и стали величественно, все более уверенно уходить вбок. С ними уходила возможность вернуться домой, в Боловск, к привычной и в целом очень радостной жизни.

Рост понял, что устал – начинала сказываться потеря крови. Он дотащился до искореженной застежки, еще с час назад скрепляющей корабли в общий плавающий остров, сел на палубу, прислонился к ней спиной и попробовал сдернуть доспех с немеющей, раненой ноги.

Это было непросто, потому что левое плечо и правая рука вдруг разом перестали ему повиноваться, как следовало бы… Оказалось, он был ранен еще дважды, просто почему-то не заметил этого, либо ему кто-то очень умело, не сбивая его внимания, помогал сдерживать боль и слабость. Это открытие окончательно доконало Ростика. Он откинулся назад и посмотрел на антигравы людей, которые кружили еще над кораблями, оставшимися в руках пурпурных, но помочь ни ему, ни другим таким же бедолагам были не в состоянии – уж очень плотным огнем их встречали наконец-то организовавшие тут правильную оборону пурпурные.

Снова где-то прозвучали взрывы, корпус еще одного корабля пурпурных был подорван из-под воды. Перед Ростом почему-то встала картина, как один из этих кораблей, растерзанный сорвавшимся маховиком, тонет и ему не дает окончательно погрузиться на дно только страшно изогнувшаяся платформа с застежками, которые люди теперь отлично умели разбирать…

Все-таки люди славно бились, решил Ростик, им удалось сделать почти все, что было нужно… И они действительно урвали очень ценный трофей – заводы, фабрики, склады… Как раз то, чего им раньше не хватало.

Вдруг он увидел, что на него надвигается компания чуть не в десяток беловолосых пехотинцев, осторожно выцеливая его всеми стволами разом. С уходящего, уже человеческого, корабля ударил один выстрел, луч рассыпался искрами у ног подходящих губисков, но они не обратили на него внимания, расстояние было слишком велико, чтобы опасаться действенной поддержки людей с той стороны…

Среди них почти все были нормальные, размером с человека, но оказалась и пара гигантов, ростом за два метра. Тогда Рост сделал самую нелепую вещь в мире, он попытался достать свой второй пистолет, который обычно держал сзади, на ремне, и посопротивляться.

Разумеется, он не успел, кто-то из пурпурных сильно ударил его ногой по руке, боль отозвалась в плече и пульсирующей волной докатилась до ноги.

А потом последовал еще один удар. Он был так силен, что Рост даже не понял – его стукнули или выстрелили в упор. Да и какая разница, ведь не пленных же пришли сюда собирать эти пурпурные, скорее всего у них был приказ обходиться с людьми иначе, как и была задумана с самого начала вся эта война – уничтожать, беспощадно и поголовно.

С сознанием происходило что-то странное. Иногда Росту удавалось сосредоточиться, и тогда он понимал, что, собственно, делает. А потом снова все проваливалось куда-то в тартарары, и он не воспринимал то, что видел, не помнил, где находился и какие действия совершал.

Так случается, например, при сильном сотрясении мозга, которое когда-то у Ростика было. Тогда он тоже что-то делал, куда-то шел, с кем-то разговаривал, но не понимал того, что с ним происходило. Вот и сейчас… Но он-то точно знал, что сотрясения у него не было. Оставалось только одно – он, наверное, умер, и загробная жизнь все-таки существует.

А потом, во сне, в какой-то нелепой подвешенности, он вдруг понял, что ему просто-напросто выключили мозги. Тогда он стал исследовать собственное сознание. И пришел к удивительным результатам.

Оказалось, что между его способностью понимать мир и действовать в этом самом мире существовала некая перегородка, прочная и непробиваемая, как брандмауэр. Иногда он мог ее ощущать, и тогда она причиняла ему жуткие муки. Он думал, что самое болезненное – боль физическая либо боль от потери близких людей, например, отца, который остался на Земле… Ага, Рост помнил, что у него был отец, что он остался на Земле после Переноса в… А он, Ростик, его мама, Любаня, Ким – перенеслись. Потом произошло много всего, но он это уже хуже помнил, только самое главное.

Помнил, что кто-то бил его в подземелье, пытался унизить, чтобы Ростик сломался, что-то подписал или в чем-то признался. Потом было еще… Что же было еще? Да, потом был его сын, кажется, липа у их дома со скамейкой, возможно, война. Нет, множество войн, в которых Рост участвовал и получал ранения, но все-таки оставался живым. Это было очень важно – остаться живым, вот как сейчас, примерно. Хотя ощущения, которые Ростик испытывал, иногда свидетельствовали об обратном.

Потом он снова работал и даже с кем-то разговаривал, ответил кому-то на приказ, отданный очень грубым голосом. Точнее, не ответил, а только попытался, но тут же получил удар по ребрам, кажется, плеткой. Это было плохо, но Ростик почти не почувствовал боли. Он отчетливо удивился, что не чувствует боли, даже подумал, что может поджечь собственную руку, смотреть, как она пылает, и не ощущать ничего.

Теперь он пробовал разговаривать про себя, осторожно, чтобы никто не слышал. И это ему удалось. Более того, он убедился, что теперь, когда Рост возвращал себе нормальную, русскую речь, перегородка, которую кто-то выставил в его сознании, становилась тоньше. Это было приятно. Хотя при этом возвращалась боль.

А потом произошел удивительный случай. Ростик услышал, как разговаривают другие существа, но о чем шла речь, почти не понял. Вернее, слова-то были ему знакомы, да вот только он не мог их осознать. Понимать других людей, а может, и не людей вовсе, было куда сложнее, чем понимать то, что ему приходилось делать. Наконец Рост сообразил, что говорили не по-русски, а на другом языке, впрочем, тоже ему известном.

Спустя много недель, а может быть, и месяцев, когда Ростик сделал перегородку между происходящим вокруг и способностью все понимать довольно тонкой, возникла боль от неспособности быть нормальным, быть здоровым и сообразительным. Теперь ощущения, которые возникали от ломаемой перегородки в сознании, стали менее заметны, потому что с другой стороны воспринимаемого мира тоже существовали мука и боль, существовали чувства и явления. На самом-то деле, только теперь Ростику стало по-настоящему тяжело. Но зато, как он сообразил, хотя и не сразу, у него просто не осталось выхода – он должен был или убрать этот брандмауэр из своего сознания, или умереть от этой боли.